 |
Гии набрать в нем столько, сколько надо, чтобы от души полюбить.
Сбалансирование не получалось.
Уже на восьмой день плавания мы перестали разговаривать. В каюте во-
царилась давящая, омерзительная тишина. И только за очередным "козлом"
мы обменивались сугубо необходимыми лающими репликами: "дуплюсь!", "так
не ставят!", "прошу не говорить с партнером" и т. д.
Точного повода для нашей первой и зловещей ссоры я не помню. Но общий
повод помню. Гия заявил в ультимативной форме, что будущий фильм не дол-
жен быть трагически-драматическим. Что пугать читателей мраком своей
угасшей для человеческой радости души я имею полное право, но он своих
зрителей пугать не собирается, он хочет показать им и смешное, и груст-
ное, и печальное, но внутренне радостное...
- Пошел ты к черту! - взорвался я. - Человек прожил век одиноким вол-
ком и погиб, не увидев ни разу родного сына! Это "внутренне радостно"?!.
Он швырнул в угол каюты журнал с моим рассказом.
- Это тебе не сюсюкать над бедненьким сироткой Сереженькой! - сказал
я, поднимая журнал с моим рассказом. - Тебе надо изучать материал в яс-
лях или в крайнем случае в детском саду на Чистых прудах, а не в Аркти-
ке...
Вокруг "Леваневского" уже давно сомкнулись тяжелые льды.
Гия взял бумагу и карандаш. Когда Гия приходит в состояние крайней
злости, он вместо валерьянки или элениума рисует. Он рисует будущих ге-
роев, кадрики будущего фильма или залихватски танцующих джигитов. В хо-
рошем настроении он может набросать и ваш портрет. Все мои портреты,
сделанные Гией, кажутся мне пародиями или шаржами. Правда, я никогда не
говорил ему об этом. Я просто нарисовал его самого с повязкой - бабским
платочком - на физиономии. Получилось, на мой взгляд, очень похоже, хотя
один глаз я нарисовать не смог.
Происхождение повязки таково.
Севернее Новосибирских островов в Восточно-Сибирском море есть остро-
вок Жохова. Это около семьдесят пятого градуса северной широты. На ост-
ровке полярная станция, свора псов и два белых медвежонка, принятых в
собачью компанию на равных.
Два года к острову не могли пробиться суда. Станция оказалась на гра-
ни закрытия. "Леваневский" пробился. Началась судорожная, торопливая
выгрузка. Конечно, работали и Данелия, и Таланкин. Работали как обыкно-
венные грузчики. Только выгрузка была необыкновенная. Судно стояло дале-
ко от берега.
Ящики с кирпичом, каменный уголь, мешки с картошкой, тяжеленные части
ветряков из трюмов переваливались на понтон, катерок тащил понтон к бе-
регу среди льдин, затем вывалка груза на тракторные сани, оттаскивание
грузов к береговому откосу... Работа и днем, и ночью при свете фар трак-
тора.
Понтон не доходил до кромки припая. И часто мы работали по пояс в ме-
сиве из воды, измельченного льда и песка со снегом.
Покурить удавалось, только когда понтон застревал во льдах где-нибудь
на полпути к острову. В эти редкие мииуты мы собирались у костров, соба-
ки и мишки подходили к нам, мы играли с ними, возились, фотографирова-
лись с медвежатами. И каждому хотелось оказаться на фотографии поближе к
зверюгам.
Быть может, оттуда, с далекого острова Жохова, мы привезли острейшее
желание вставить в сценарий какого-нибудь зверюгу. И в фильме появился
мишка, но сейчас не о том.
Работая в береговом накате, Гия простыл и получил здоровенную флегмо-
ну несколько ниже челюсти. О своем приобретении он молчал, продолжая вы-
волакивать из ледяного месива ящики с печным кирпичом.
Он, по-видимому, получал мрачное наслаждение от сознания, что вскоре
умрет от заражения крови, а я весь остаток жизни буду мучиться укорами
совести, ибо не понял его тонкой лирической души. Оснований для возмож-
ной смерти было больше чем достаточно. На судне не было врача. Был
только косой фельдшер. До ближайшей цивилизации - бухты Тикси или устья
Колымы восемь градусов широты, то есть четыреста восемьдесят миль. Ника-
кие самолеты сесть на остров или возле не могли. О вертолетах не могло
идти и речи. А флегмона на железе под подбородком не лучше приступа ап-
пендицита.
Когда она по размеру достигла гусиного яйца, температура самоубийцы
достигла сорока градусов Цельсия. Кажется, я ночью услышал, что мой
враг-соавтор бредит или стонет сквозь сон.
Занятная сделалась мина у фельдшера, когда мы с Игорем Таланкиным
приволокли к нему Гию и он увидел эту жуткую флегмону. Резать надо было
немедленно. Новокаина не было. И в отношении антисептики дело обстояло
хуже некуда. Чтобы перестраховаться, фельдшер засадил в центр опухоли
полный шприц какого-то пенициллина, и я с трудом удержал в себе сознание
и устоял на ногах.
Гия сидел в кресле ничем не привязанный и молчал, только побелел и
ощерился. И все время, пока фельдшер тупым скальпелем кромсал его, он
продолжал молчать. А после операции решительно встал с кресла, чтобы са-
мостоятельно идти в каюту. Ему хватило ровно одного шага, чтобы отпра-
виться в нокдаун.
Старший помощник капитана Гена Бородулин (сейчас он капитан, и дай
ему господь всегда счастливого плавания!) выдал пациенту стакан спирта,
хотя на судне уже давно, даже в дни рождений, пили только хинную настой-
ку.
А на следующее утро, выволакивая из ледяного месива очередной мешок с
мукой, я увидел рядом перебинтованного режиссера, запорошенного угольной
пылью, под огромным ящиком с запчастями ветряка...
Вы думаете, Гиино геройство помогло нам найти общий язык? Черта с
два! Я не какой-то там хлюпик. Конечно, я высказал в общей форме похвалу
его мужеству и умению терпеть боль, но когда на Земле Бунге мы отправи-
лись на вездеходе охотиться на диких оленей, я захватил единственный ка-
рабин, а ему досталась малопулька. Я вцепился в карабин, как молодожен в
супругу. И на все справедливые требования стрелять в оленей по очереди
отвечал холодным отказом.
Никаких оленей мы не обнаружили, вездеход провалился под лед, выта-
щить его не удавалось, вокруг была ослепительная от снега тундра и лед
Восточно-Сибирского моря, вернее, лед пролива Санникова. Шофер-полярник
предложил пострелять из карабина ради убийства времени в консервную бан-
ку. И мы долго стреляли, а Гия расхаживал взад-вперед по тундре и делал
вид, что все происходящее его не интересует, что стрелять из карабина в
банку ему ни капельки не хочется и что теперь он до карабина никогда в
жизни не дотронется.
Патронов оставалось все меньше. Мы мазали отчаянно - замерзшие, на
ветру, возле наполовину затонувшего вездехода. Когда патронов оставалось
три штуки, моя гуманитарная составляющая не выдержала. Я отправился к
врагу-соавтору и протянул карабин. Его грузинско-горская сущность тоже
не выдержала. Он сказал, что я та еще сволочь, что он никогда не пошел
бы со мной в разведку и так далее, но руки его непроизвольно протянулись
к карабину.
И он всадил все три патрона в эту дурацкую банку! И потом с индиффе-
рентным видом продолжал расхаживать взад-вперед по тундре. И вид у него
был индюшечий, так как он изображал полнейшее равнодушие к своей победе,
как будто был чемпионом мира по стрельбе, а не обыкновенным начинающим
режиссером и бывшим неясно каким архитектором!
Вот в такой жуткой психической обстановке происходили роды сценария
"Путь к причалу"!
Соавтор обыгрывал меня в домино, демонстрировал суровое мужество,
лучше меня стрелял из карабина. Оставалось - попасть в хороший шторм. Я
не сомневался, что бывший архитектор будет травить на весь ледокольный
пароход "Леваневский" от фор- до ахтерштевня.
12.10. 1960 года радист Юра Комаров принес радиограмму.
- Ребята, - сказал Юра, - вам тут, очевидно, шифром лупят. Так вы во-
обще-то знайте, что шифром в эфире можно только спецначальникам...
Текст, пройдя океанский эфир, выглядел так:
"ЛЕВАНЕВСКИЙ ДАНЕЛИЮ ТУЛАНКИНУ КАПЕЦКОМУ ПОЗДРАВЛЯЕМ СЕРЖА ПОЛУЧИЛ
ПРЕМИЮ МОЛОДЕЖНОМ ФЕСТИВАЛЕ КАННАХ ВОЗМОЖНА АКАПУЛЬКА".
Итак, "Серж" победно распространялся по глобусу, улыбался зрителям на
берегах довольно далекого от родителей Средиземного моря, а Гию и Игоря
начинала нетерпеливо ожидать в гости знойная Мексика.
"Красивая жизнь" - скажет 99,999% людей на планете.
И правильно скажут. Только путь к причалам этой жизни не бывает кра-
сивым. И это не в переносном, а в прямом смысле.
"Леваневский" угодил не в хороший шторм, а в нормальный ураган.
И было это как раз в тех местах, где штормовал и погибал наш герой
боцман Росомаха - в Баренцевом море, недалеко от острова Колгуев.
Правда, в ураган угодил я. Данелия и Таланкин бросили писателя на
произвол судьбы в Диксоне. Они опаздывали в Мексику и должны были лететь
домой на самолете, а я оставался на ледокольном пароходе "Леваневский",
чтобы отметить командировочное в Архангельске, прибыв туда морским пу-
тем.
- Такого количества SOS'ов не слышал даже Ной! - изрек наш радист Юра
Комаров, пытаясь обедать на четвереньках в кают-компании. В кресла зале-
зать было опасно - их вырывало с корнем.
А скоро подумать вплотную о SOS'е пришлось и нам - волнами заклинило
руль или что-то сломалось в рулевой машине. На палубе были понтоны, ка-
тера, вездеходы, огромные автофургоны - радиолокационные станции, то
есть судно было перегружено и центр тяжести его находился не там, где
положено, а черт знает где. Но SOS давать оказалось бесполезно. Никто не
мог успеть к нам, кроме ледокола "Капитан Белоусов", который штормовал в
сутках пути.
За эти сутки я точно осознал разницу между писателем и режиссерами:
когда режиссер разгуливает по Мексикам или Парижам, сценарист изучает
жизнь, как говорится, "на местах". Ну, с этими несправедливостями мы
давно смирились. Привычка к подобным обидам передается сценаристам уже
генетически. А вот когда старик "Леваневский" разок лег на левый борт
градусов на тридцать пять, тогда он задумался в этом положении, решая,
стоит ли ему обратно подниматься или спокойнее будет опуститься в мирную
и вечную тишину, или лучше просто-напросто стряхнуть со своей шкуры все
понтоны, катера и передвижные радиолокационные станции, вот в этот мо-
мент, который, правда, был отчаянно красив, ибо шторм сатанел над морем
Баренца при безоблачном, чистом черном небе и полной луне, и гребень
каждой волны, которая перекатывала через "Леваневский", был просвечен
лунными лучами и сверкал люстрами Колонного зала - вот в этот момент я
затосковал по соавтору.
Мне хотелось поделиться с ним красотой мира.
Ведь все художники болезненно переносят одинокое наслаждение красотой
без близких им по духу людей.
И тогда "Леваневский" стремительно и, казалось, бесповоротно повалил-
ся на левый борт, и в ходовой рубке вырвало из пенала бинокль, и он про-
несся сквозь тьму рубки со снарядным свистом и разбился в мелкие брызги,
а мы висели кто где и не могли понять, что это такое просвистело и взор-
валось в рубке ледокольного парохода. И когда потом мы полезли с Геной
Бородулиным на палубу, чтобы проверить крепления понтона, и обтягивали
крепления при помощи ломов и "закруток", а понтон под нами ездил по па-
лубе и нависал над забортным пространством. И когда от чрезмерного физи-
ческого перенапряжения и качки мне стало обыкновенно дурно и меня вывер-
нуло в ослепительные волны, и холодный пот мешался на моем лице с не ме-
нее холодными брызгами, - я все вспоминал и вспоминал жаркую, жирную
Мексику и все отчетливее понимал разность режиссерской и сценаристской
судеб.
Утро было тоже довольно хреновое.
"Леваневский" дрейфовал в дыру между островом Колгуев и мысом Канин
Нос. Юра Комаров время от времни появлялся в ходовой рубке и сообщал о
чужих несчастиях. Сведения о чужих бедах каким-то чудом утешают попавше-
го в беду человека. Норвежское рыболовное судно было покинуто командой
возле мыса Коровий Нос и превратилось в "летучего голландца" (так назы-
ваются на официальном морском языке брошенные экипажем суда). И теперь
всем судам давали предупреждение на предмет возможного столкновения с
ним в горле Белого моря.
Нам было еще далеко до горла Белого моря и столкновения с "летучим
голландцем". Юра Комаров разглагольствовал в рубке о том, что самым ме-
лодичным, музыкальным и красивым из всех соединений точек и тире являет-
ся сочетание SOS. Три точки, три тире и еще три точки - просто прелесть,
они пахнут Чайковским.
18.10. 1960 года, около полудня, мы увидели ледокол "Капитан Белоу-
сов". Самого ледокола мы, конечно, не увидели. Был только снежно-белый
широкий смерч. Брызги вздымались вокруг ледокола, который шел к нам,
чтобы оказать нам чисто моральную, но - помощь (чисто моральную потому,
что завести в такой шторм буксир, "взять за ноздрю", как говорят моряки,
нас было совершенно невозможно). "Капитан Белоусов" качался так, что
тошно было даже глядеть в его сторону.
|
BIGLIB
