 |
как Саг-Сагайло с полного хода высовывается в закрытое окно. То есть вы-
сунуться-то ему, естественно, не удалось. Он только втыкается в стек-
ло-сталинит лбом и трубкой. Из трубки ударил столб искр, как из паровоза
дореволюционной постройки. А я - тут уж нечистая сила водила моей рукой
- перевожу машинный телеграф на "полный назад". Звонки, крик в рубке, и
попахивает паленым волосом.
Потом затихло все, и только слышно, как Саг-Сагайло считает: "...во-
семь, и девять, и десять". Потом негромко спрашивает:
- Петр Иванович, это вы окно закрыли? Разве я вас об этом просил?
А я вижу, что у него вокруг головы во мраке рубки возникает как бы
сияние, такое, как на древних иконах. Короче говоря, вижу я, что Эдуард
Львович Саг-Сагайло вроде бы горит. И находится он в таком вообще наэ-
лектризованном состоянии, что пенным огнетушителем тушить его нельзя, я
можно только углекислотным.
Я ему обо всем этом говорю. И мы с рулевым накидываем ему на голову
сигнальный флаг: других тряпок в рулевой рубке, конечно, и днем с огнем
не найдешь.
Потом я поднял трубку, открыл капитанское окно и тихо забился в угол
за радиолокатор. А Саг-Сагайло осматривается вокруг и время от времени
хватается за обгоревшую голову. Наконец спрашивает каким-то не своим го-
лосом:
- Скажите, товарищ Ниточкин, мы назад плывем или вперед?
И тут только я понимаю, что телеграф продолжает стоять на "полный на-
зад".
Минут через пятнадцать после того, как мы дали нормальный ход, Эдуард
Львович говорит:
- Петр Иванович, вам один час остался, море пустое; я думаю, вы без
меня обойдетесь. Я чувствую себя несколько нездоровым. Передайте по вах-
те, чтобы меня до утра не трогали: я снотворное приму.
И ушел, потому что, очевидно, уже физически не мог рядом со мной на-
ходиться.
И такая меня тоска взяла - хоть за борт прыгай. И он человек отлич-
ный, и я только хорошего хочу, а получается у нас черт знает что. Ведь
не докажешь, что я все из добрых побуждений делал; что в холодильнике
его случайно закрыл; что штангу действительно на шеи кладут, когда в ат-
леты принимают; что в окно дуло и ветер рулевому мешал вперед смотреть;
и что я свой собственный, за два кровных фунта купленный ремешок загу-
бил, чтобы бинокль застраховать... Не объяснишь, не докажешь этого нико-
му на свете.
На следующий день все у меня валилось из рук в полном смысле этих
слов. Чумичка, например, за обедом - шлепнулась обратно в миску с супом,
и брызги рыжего томатного жира долетели до ослепительной рубашки Эдуарда
Львовича. Он встал и молча ушел из кают-компании.
Спустился я в каюту и попробовал с ходу протиснуться в иллюминатор,
но Мартин Иден из меня не получился, потому что иллюминатор, к счастью,
оказался маловат в диаметре. Был бы спирт, напился бы я. И пароход чу-
жой, пойти не к кому, поплакаться в жилетку, излить душу. Хотя бы Сагай-
ло на меня ногами топал, орал, в цепной ящик посадил, как злостного ху-
лигана и вредителя, - и то мне бы легче стало...
А он на глазах тощает, седеет, веко у него дергается, когда я в поле
зрения попадаю, но все так же говорит: "Доброе утро, Петр Иванович! Се-
годня в лед войдем, вы повнимательнее, пожалуйста. Здесь на картах пус-
тых мест полно, промеров еще никогда не было, за съемной навигационной
обстановкой следите, ее для себя сезонные экспедиционники ставят, и каж-
дый огонь, прошу вас, секундомером проверяйте".
И знаешь, как сказал Шиллер, с дураками бессильны даже боги. Ведь я
уже опытным штурманом был, черт побери, а как упомянул Эдуард Львович
про секундомер, так я за него каждую секунду хвататься стал - от
сверхстарательности. Звезда мелькнет в тучах на горизонте, а у меня уже
в руках секундомер тикает, и я замеряю проблески Альфы Кассиопеи. Пока я
Кассиопею измеряю, мы в льдину втыкаемся и белых медведей распугиваем,
как воробьев.
Штурмана, знаешь, народ ехидный. Вид делают сочувствующий, сопонимаю-
щий, а сами, подлецы, радуются: еще бы! - каждую вахту третьего штурмана
на мостике можно вроде как цирк бесплатно смотреть, оперетту, я бы даже
сказал - кордебалет! Тюлени и те из полыньи выглядывали, когда я на кры-
ло мостика выходил.
Ну-с, пробиваемся мы к северному мысу Земли Унге сквозь льды и тума-
ны. Вернее, пробивается капитан Саг-Сагайло, а мы только свои вахты сто-
им. Вышли на видимость мыса Малый Унге, там огонь мигает. Я, конечно,
хвать секундомер. Эдуард Львович говорит:
- Петр Иванович, здесь два съемных огня может быть. У одного пять се-
кунд, у другого - восемь.
А я только один огонь вижу. Руки трясутся, как с перепоя. Замерил пе-
риод - получается пять секунд. Дай, думаю, еще раз проверю. Замерил -
двенадцать получается. Я еще раз - получается восемь. Я еще раз - двад-
цать два.
Эдуард Львович молчит, меня не торопит, не ругается. Только видно по
его затылку, как весь он напряжен и как ему совершенно необходимо услы-
шать от меня характеристику этого огня. Справа нас ледяное поле поджима-
ет, слева - стамуха под берегом сидит, и "стоп" давать нельзя: судно ру-
ля не слушает.
- Эдуард Львович, - говорю я. - Очевидно, секундомер испортился, или
огни в створе. Все разные получаются характеристики.
- Дайте, - говорит, - секундомер мне, побыстрее, пожалуйста!
Дал я ему секундомер. Он вынимает изо рта сигарету (после случая с
закрытым окном Эдуард Львович опять на сигареты перешел) и той же рукой,
которой держит сигарету, выхватывает у меня секундомер. И - знаешь, как
отсчитывают секунды опытные люди - каждую секунду вместе с секундомером
рукой сверху вниз: "Раз! Два! Три! Четыре! Пять!"
- Пять! - и широким жестом выкидывает за борт секундомер.
Это, как я уже потом догадался, он хотел выкинуть окурок сигаретный,
а от напряжения и лютой ненависти ко мне выкинул с окурком и секундомер.
Выплеснул, как говорится, ребенка вместе с водой. Выплеснул - и уставил-
ся себе в руку: что, мол, такое - только что в руке секундомер тикал, и
вдруг ничего больше не тикает. Честно говоря, здесь его ледяное хладнок-
ровие лопнуло. Мне даже показалось, что оно дало широкую трещину.
И я от кошмара происходящего машинально говорю:
- Зачем вы, товарищ капитан, секундомер за борт выкинули? Он во-
семьдесят рублей стоит и за мной числится.
- Знаете, - говорит Эдуард Львович как-то задумчиво, - я сам не знаю,
зачем его выкинул. - И как заорет: - Вон отсюда, олух набитый! Вон с
мостика, акула! Вон!!
Пока все это происходило, мы продолжаем машинами работать, И вдруг -
трах! - летим все вместе куда-то вперед по курсу. Кто спиной летит, кто
боком, а кому повезло, тот задом вперед летит.
Самое интересное, что Эдуард Львович в этот момент влетел в историю
человечества и обрел бессмертие. Потому что банка, на которую мы тогда
сели, теперь официально на всех картах называется его именем: банка
Саг-Сагайло.
Ну-с, дальше все происходит так, как на каждом порядочном судне про-
исходить должно, когда оно село на мель. Экипаж продолжает спать, а ка-
питан принимает решение спустить катер и сделать промеры, чтобы выбрать
направление отхода на глубину.
Мороз сильный, и мотор катера, конечно, замерз - не заводится. Нужна
горячая вода. Чтобы принести воду, нужно ведро. Ведро у боцмана в кла-
довке, а ключи он со сна найти не может; буфетчица свое ведро не дает, и
так далее, и тому подобное.
Я эти мелкие, незначительные подробности запомнил, потому что мастер
с мостика меня выгнал, а спать мне как-то не хотелось.
С мели нас спихнуло шедшее навстречу ледяное поле: как жахнуло по
скуле, так мы и вздохнули опять легко и спокойно. Все вздохнули, кроме
меня, конечно.
Подходит срок на очередную вахту идти, а я не могу, и все! Сижу, ва-
лерьянку пью. Курю. Элениума тогда еще не было. Стук в дверь.
- Кого еще несет?! - ору я. - Пошли вы к такой-то и такой-то матери!
Входит Эдуард Львович.
Я только рукой махнул, и со стула не встал, и не извинился.
- Мне доктор сказал, - говорит Эдуард Львович, - у вас бутыль с ва-
лерьянкой. Накапайте и мне сколько там положено и еще немного сверх нор-
мы.
Накапал я ему с четверть стакана. Он тяпнул, говорит:
- Я безобразно вел себя на мостике, простите. И вам на вахту пора.
Еще немного - и зарыдал бы я в голос.
И представляешь выдержку этого человека, если до самого Мурманска он
ни разу не заглянул мне через плечо в карту.
Капитаны бывают двух видов. Один вид беспрерывно орет: "Штурман, точ-
ку!" И все время дышит тебе в затылок, смотрит, как ты транспортир вверх
ногами к линейке прикладываешь. А другой специально глаза в сторону от-
водит, когда ты над картой склонился, чтобы не мешать даже взглядом. И
вот Эдуард Львович был, конечно, второго вида. И в благодарность за всю
его деликатность, когда мы уже швартовались в Мурманске, я защемил ему
большой палец правой руки в машинном телеграфе. А судно "полным назад"
отрабатывало, и высвободить палец из рукоятной защелки Эдуард Львович не
мог, пока мы полностью инерцию не погасили. И его на санитарной машине
сразу же увезли в больницу...
Вот желают нам, морякам, люди "счастливого плавания", подумал уже я,
а не Петя Ниточкин. Из этих "счастливых плаваний" самый захудалый моряк
может трехкомнатную квартиру соорудить - такое количество пожеланий за
жизнь приходится услышать. Ежели каждое "счастливого плавания" предста-
вить в виде кирпича, то пожалуй, и дачу можно построить. Но когда добрые
люди желают нам счастья в рейсе, они подразумевают под этим счастьем от-
сутствие штормов, туманов и айсбергов на курсе и знаменитые три фута
чистой воды под килем. А все шторма и айсберги - чепуха и ерунда рядом с
психическими барьерами, которые на каждом новом судне снова, и снова, и
снова преодолеваешь, как скаковая лошадь на ипподроме...
ПЕТР НИТОЧКИН К ВОПРОСУ О МАТРОССКОМ КОВАРСТВЕ
Нелицемерно судят наше творчество настоящие друзья или настоящие вра-
ги. Только они не боятся нас обидеть. Но настоящих друзей так же мало,
как настоящих, то есть цельных и значительных врагов.
Первым слушателем одного моего трагического рассказа, естественно,
был Петя Ниточкин.
Я закончил чтение и долго не поднимал глаз. Петя молчал. Он, очевид-
но, был слишком потрясен, чтобы сразу заняться литературной критикой.
Наконец я поднял на друга глаза, чтобы поощрить его взглядом.
Друг беспробудно спал в кресле.
Он никогда, черт его побери, не отличался тонкостью, деликатностью
или даже элементарной тактичностью.
Я вынужден был разбудить друга.
- Отношения капитана с начальником экспедиции ты описал замечательно!
- сказал Петя и неуверенно дернул себя за ухо.
- Свинья, - сказал я. - Ни о каких таких отношениях нет ни слова в
рукописи.
- Хорошо, что ты напомнил мне о свинье. Мы еще вернемся к ней. А сей-
час - несколько слов о пользе взаимной ненависти начальника экспедиции и
капитана судна. Здесь мы видим позитивный аспект взаимной неприязни двух
руководителей. В чем философское объяснение? В хорошей ненависти заклю-
чена высшая степень единства противоположностей, Витус. Как только на-
чальник экспедиции и капитан доходят до крайней степени ненависти друг к
другу, так Гегель может спать спокойно - толк будет! Но есть одна де-
таль: ненависть должна быть животрепещущей. Старая, уже с запашком, тух-
лая, короче говоря, ненависть не годится, она не способна довести проти-
воположности до единства.
- Медведь ты, Петя, - сказал я. - Из неудобного положения надо уметь
выходить изящно.
- Хорошо, что ты напомнил мне о медведе. Мы еще вернемся к нему. Вер-
нее, к медведице. И я подарю тебе новеллу, но, черт меня раздери, у тебя
будет мало шансов продать ее даже на пункт сбора вторичного сырья. Ты
мной питаешься, Витус. Ты, как и моя жена, не можешь понять, что челове-
ком нельзя питаться систематически. Человеком можно только время от вре-
мени закусывать. Вполне, впрочем, возможно, что в данное время и тобой
самим уже с хрустом питается какой-нибудь твой близкий родственник или
прицельно облизывается дальний знакомый...
Сколько уже лет я привыкаю к неожиданности Петиных ассоциаций, но
привыкнуть до конца не могу. Они так же внезапны, как поворот стаи
кальмаров. Никто на свете - даже птицы - не умеют поворачивать "все
вдруг" с такой ошеломляющей неожиданностью и синхронностью.
- Кальмар ты, Петя, - сказал я. - Валяй свою новеллу.
Уклонившись от роли литературного критика, Петя оживился.
|
BIGLIB
