 |
стало возможным человеку жить разумно, чтобы любить человечество
и из любви к человечеству сделать программу".
Эту программу он выполнил прежде всего в ряде мастерских
эссе, представляющих кусок пережитой истории литературы. Он
представлял своих друзей в книге "Мои друзья, поэты" (1953),
представлял сам себя в книге "Поэт в кафе" (1959), вспоминал о
"Чистых литераторах" (1963) и "Терпеливых Революционерах" (1973).
И по сю пору вряд ли существует второй писатель, которому столь
многие товарищи по поколению и по искусству обязаны столь многим
и к которому они относились бы с такой любовью, как к Герману
Кестену. Личное знакомство и точное наблюдение позволили ему
создать оригинальные портреты значительных художников эпохи,
среди которых Бертольт Брехт, Лион Фейхтвангер, Вальтер
Хазенклевер, Генрих и Томас Манны, Роберт Нойманн, Рене Шикеле,
Курт Тухольский, Эрнст Вайс и Стефан Цвейг; Выразительно, как
друг, описывает он Альфреда Деблина, Эриха Кестнера, Йозефа Рота
и Эрнста Толлера. Среди достойных он выбирал действующих,
встречаемое подвигало его к осмысляемому, анекдотическое он
доводил до характерного, почти всегда речь его была богата стилем
и блистала игрой слов, тонкое понимание дополнялось у него
гигантским масштабным знанием мировой литературы.
Отсюда происходят фантастические диалоги с любовно уважаемыми
духами Просвещения, такими как Коперник, Свифт, Дидро, Лессинг,
Гейне и Золя. Кроме того, автобиографические реминисценции,
которые объясняются тем, что Кестен после юности в Нюрнберге и
времени университетов почти шесть лет жил в Берлине (1927 -
1933), потом около семи лет в основном в Париже (1933 - 1940),
двенадцать лет в Нью-Йорке (1940 - 1949 и позднее), десять лет в
Риме (1949 - 1958), далее в Лондоне, Мюнхене, Вене и с 1978 года
в Базеле.
Это вольное, богатое остановками существование, вероятно,
сделало его восприимчивым к судьбе Джакомо Казановы, поэтому он
начал писать и 1952 году опубликовал его биографию. Ведь и
венецианский авантюрист должен был провести в изгнании почти
полтора десятка лет и сценой его действий была та же, что и у его
биографа. Равно как и его "герой" Кестен относится широко и даже
равнодушно к собственности и к месту жительства. Он "пишет в
кафе", говорит он, "живет в отелях", и, объясняя свой метод
работы, добавляет: лучшие замыслы приходили к нему на прогулках,
двигаясь он набрасывал "стихи, диалоги, сцены и целые страницы
прозы", которые со скоростью экспресса окончательно заносил на
бумагу, сидя за столом в кафе-эспрессо, в то время как "читал из
какой-нибудь другой книги". Курьезная формулировка и
"казановоподобная" игра в гения, но он в самоv деле часто читал
"из", а именно из первоисточников, которых и цитировал!
Многочисленные исторические и литературные факты, предания и
характерные детали в его эссе и исторических романах были ни в
коей мере не "перипатетически" выдуманы, но исследовательски
"схвачены". Внедряя фабулу, он приближался поэтому к итальянским
Schwerenoter, когда остро приперчивал рассказы (в которых по
словам Деблина он всегда "влюблен с величайшей
обстоятельностью"). Известный германист, покраснев, констатировал
талант автора предлагать "эротически отважное с литературным
изяществом".
Назвав другие "сходства", можно показаться нетактичным или
совершенно неверным. Но их так много. Следую своему признанию: "я
люблю, как другие дышат", Кестен всегда старался воплотить
"сладость" бытия без раскаянья. Он все находил "восхитительным":
книги, музыку, людей и прежде всего "объятья моей возлюбленной",
потому что "мы созданы для сладострастия". Это кредо, охота к
путешествиям и к рулетке связывают его с Казановой, мемуарами
которого он восхищался, как "профанической 'Песнью песней'
любви", и таковыми их изображал. Возможно, ему мерещился вид
"биографии-желания", некая 'Похвала Эросу' и автобиографически
окрашенная рекомендация любви как средства познания и
осчастливливания человечества. С другой стороны, существует
различие меж ним и рыцарем удачи, который показывал мало знаний в
природе и образных искусствах, который не знал ни профессии, ни
призвания, ни "одиночества" человека творческого, а лишь только
(по крайней мере до шестидесяти лет) общительные беседы и наивное
наслаждение жизнью.
Для Германа Кестена биография сорвиголовы Казановы (1728 -
1798) не нуждалась в представлении. Любой знает дерзкого
прожигателя жизни, который вместе с Одиссеем, Парсифалем, Дон
Кихотом, Фаустом, Робинзоном и Уленшпигелем стал бессмертной
символической фигурой. Но в отличие от творений искусства этот
протагонист создал вымысел из своего реального бытия и на этом
пути достиг того, что его документально подтвержденное имя стало
синонимом для человеческого типа героев женщин, соблазнителей и
разрушителей сердец. Многие авторы утруждали себя дополнительными
определениями. Так Герман Гессе говорит о "виртуозе искусства
галантной жизни" и о "молодце, которого каждый знает"; Стефан
Цвейг изумлялся "человеком-жеребцом" и "божественным быком", а
Кестен отчеканил такие роскошные и неожиданные (по сравнению с
поднимаемыми вопросами) определения, как сексуальный атлет,
сексуальный клоун, массовый потребитель женщин и убийца
невинности. Но тем не менее эти характеристики ему не казались
достаточными и охватывающими, из-за чего он уже в предисловии
спрашивает: "Кто же настоящий Казанова?"
Сначала он рассказывает о наполовину нормальной бравой юности
героя и о его жажде знаний, о соблазнении соблазнителя, который
за сорок лет хроники наслаждался только "около ста шестнадцати
возлюбленными" индивидуально, то есть "около трех" в
двенадцатимесячном цикле. (При этом, очевидно, вкрадывается
"ошибка счета", так как он впервые исполнил "акт любви" в
семнадцать лет и статистика должна быть поэтому поделена на два.
В соответствии с этим Г.Кестен сосредоточился на "типе" и изложил
аккуратно и хронологически забавнейшие амуры Казановы с сестрами
Нанеттой и Мартиной в Венеции, Лукрецией и Анжеликой в Риме, с
Терезой и Христиной, с прованской Анриеттой, с обоими монахинями
из Мурано Катериной и Маддаленой, с блудницами Манон, Марколиной
и Шарпийон.
Друзья пикантной прозы любят Кестена. Речь идет о бесстыдстве
и ослеплении, бурном овладении и осчастливливаниии, о пассажах
втроем и о рафинированных интимностях, о групповом сексе и
импозантных советах повысить потенцию, и, наконец, об
"автоматической любви" и патологической эротомании. В общем,
автор ведет себя действительно не жеманно, он весьма приятно
рисует сцены копуляции и сочиняет до некоторой степени некий
забавный "Декамерон" рококо, место действия которого простирается
от Лондона до Константинополя, от Петербурга до Парижа. Он
искусно будит ожидания, показывая напряжение, контрасты и
противоречия человеческой натуры.
Очевидно, для Кестена характерны короткие предложения, игра
слов и остроумные парадоксальные формулировки. Например, мы
читаем о священной проституции, о нелюбимим сыне любви, о совести
бессовестных о о склонности к смене пути и распутству. Это
артистичное владение языком (иногда напоминающее Генриха Манна)
доставляет удовольствие и превращает сочинение в художественную
литературу.
С другой стороны не надо закрывать глаза на то, что многое
оригинально действующее в книге Кестена покоится на эффекте и
силе излучения знаменитого оригинала. Казанова сочинил свои очень
откровенные, привлекательные мемуары именно в старости, поэтому
биограф может благодарить их за важнейшие факты жизни,
"проделки", картинки нравов и манеру выражения. Все возбуждающие
покалывающие постельные истории находят в нем верное
соответствие. Во многих главах он ограничивается изложением
оригинала, который читал "по лучшему французскому изданию" Рауля
Веса (1924/25); часто он привлекает немецкие переводы Вильгельма
фон Шютца (1822/28) и Генриха Конрада (1907/13), которым местами
он следует слово в слово. Правда, он трудится при изображении
страстей, оттачивая фразы и упрощая стиль, потому что старый
романский графоман "пишет хуже всего, когда изображает любовь,
это острое наслаждение".
В общем, Герману Кестену удалось, излагая почти 5000 печатных
страниц многотомного текста Казановы, сократить его более чем в
десять раз и достичь чрезвычайной плотности изложения. Так как он
при этом сильно сконцентрировался на эротическом (составлявшем в
историческом прототипе не более трети), то сменились пропорции и
оттеснили документальное и критическое. Хотя современный автор
ценит не только шармера, сочинителя и героя "всемирно известных
мемуаров" и "великолепного рассказчика историй" как посла и
"смеющегося репортера восемнадцатого века", в этом аспекте он
далеко не исчерпал богатство источника. Не слишком очевидно, что
итальянский авантюрист написал, вероятно, обширнейшую, все
разъясняющую хронику своей эпохи и способствовал неоценимой
информации о европейском обществе перед Французской революцией.
В относительно тихом периоде между Семилетней войной (во
время которой он находился далеко от выстрелов - во Франции) и
штурмом Бастилии он действовал иногда как романтический мятежник
и борец за свободу. Из-за антиклерекальных и либеральных
убеждений он вытерпел в 1755/56 полуторалетнее заключение в тюрьме
инквизиции, отчего отрывок из его воспоминаний мог появиться под
захватывающим названием: "Позорное заключение и
бешено-хладнокровный побег всемирно известного художника любви
Джакомо Казанова из-под 'Свинцовых Крыш' Венеции". Позже он
служил именно в инквизиции и как пользователь
феодально-абсолютстской мощи показывал не только узкое понимание
буржуазного революционного движения, но и ругал "якобинских
каналий". Его записи содержат наглядные сообщения о жизни
королей, аристократов, пап, священников, торговцев, солдат,
художников и девушек для развлечений; он него мы узнаем, как
тогда обедали и путешествовали, как ходили в княжеские дворцы,
театры, постоялые дворы, кабаки и игорные залы, какие беспутные
нравы царили в монастырях, как смешались в сознании творения
Возрождения и суеверия, кто задавал тон в культуре и политике.
Кестен дает из этого только выдержки. Он ведет нас одинаково
на ярмарочную площадь сенсаций и на ревю выдающихся личностей. Мы
сопереживаем Казанове на аудиенциях и разговорах с маркизой де
Помпадур (1751), с папой Клементом XIII (1760), с прусским королем
Фридрихом II (1764) и русской царицей Екатериной II (1765).
Однако среди его неисчислимых современников Клопшток, Лессинг и
Иммануил Кант не заслужили ни строчки, потому что он презирал
немецкую литературу. При последнем появлении в Веймаре (осень
1795) он точно также надменно игнорировал Гете и Шиллера.
Но он общался с романскими коллегами, драматургами
П.Кребийоном и К.Гольдони, имел контакт с американским дипломатом
и изобретателем Бенджамином Франклином, посещал французского
философа Жана-Жака Руссо и швейцарского просветителя Альбрехта
фон Халлера. К замечательным главам воспоминаний бесспорно
принадлежит сообщение о визите к Вольтеру летом 1760 года, сцена,
которую Герман Кестен виртуозно пересказывает и оформляет:
"Встреча всемирной славы и скандальной славы", замечает он,
"француза и итальянца, поэта и авантюриста... Один был предтечей
революции, другой наследником реакции". Замечательная комедия
взаимного кокетства, разновидность взаимообмана между князем духа
и самовлюбленным "курьезом", пышная декламация в духе Ариосто и
изображение жеманного, колкого диалога! В этой ценной
исторической "миниатюре" биограф смог заретушировать убогий вид
Казановы и позволить догадаться о многостороннем дилетантизме
венецианца, который выступает как "ученый педант" и "неудачливый
литератор".
На самом деле "значение" человека ни в коей мере не
исчерпывается его звездной ролью шарлатана и юбкозадирателя,
охотнее укладывавшегося в постель как в рабочее место, плейбоя и
глубокомысленного болтуна; напротив, он был знатоком многих
языков (греческий, латинский, французский и др.), академически
образован, сведущ в исторических и естественных науках, глубоко
разбирался в искусстве и усердно действовал литературно. Кроме
|
BIGLIB
