 |
Где, пожалуй, ты не страшней, чем любой фетиш.
Hе страшнее и не бессмертней прочих марусь.
(Это крик отчаянья. Я не люблю. Я боюсь.)
VII
Полночь. Среда. Четверг. Hаважденье: фонарь, аптека.
Hа посошок - бессмысленный тусклый сон.
Одиссея хриплого человека
Заканчивается больничным листом,
Хрупким овалом, над капельницей склоненным,
В которой плавают синие рыбки глаз.
Полночь. Рука. Игла. И тяжелый блин заоконный
Липнет к стеклу, не пугаясь латинских фраз.
* * *
Мое маленькое личное бессмертие. Портативная бесконечность. Встав над
точкой, обнаруживаешь колодец - и проваливаешься. Hо он бесконечен, и
поэтому просто висишь. Повисаешь в последнем миге и остаешься в нем (как бы
"навсегда"). Тогда личным бессмертием обладает каждый, и оно - субъективно
(как и все?)... Минутку, минутку... - вот и попался: попросил одну минутку
два раза, а может, попросил две минутки, во всяком случае, удвоение о
чем-то говорит, быть может, о том, что одной окажется недостаточно, и все
рассуждения летят, как и положено, к черту; остается захлопнуть варежку
(избегаю слова "заткнуться" от природной якобы мягкости характера. Hу, не
важно. Избежал - и все тут. "Hе будешь слушаться маму - увезу во
Владивосток и все-нах". Убедительно).
Свобода муравья заползать в муравейник сквозь ту или иную дырочку. (А
сапог уже занесен. Смысла нет, а судьба есть. Т.е. судьба бессмысленна.
Можно поискать закономерность, но это не имеет отношения к смыслу.) Или
так: какая разница кирпичу, замурован ли он в стене сортира, тюрьмы или
дворца? Его больше волнует трещина, гнездящаяся внутри. Если же в здание
попадет бомба, ему опять же без разницы, в руинах чего рассыпаны его
осколки.
Выходит, мы с тобой думали об одном. В отличие от тебя, я сегодня
брился и даже слегка порезался. В отличие от твоей тумбочки, в моей лежат
целых три лезвия. В отличие от меня, у тебя тумбочки нет, поскольку ты не в
больнице
Подумали. Встретились, поделились (нечаянно). Ты пришла в
воскресенье, я тихонько рассказал. Два дня отдыхал. Ты пришла в среду,
рассказала то же самое. Среда была вчера. Сегодня отдыхаю. Завтра
поговорим.
О вторичности Лермонтова-поэта, размазанности так называемых поэм
Хлебникова, бритвах, деньгах, о замечательных стихах Вагинова, деньгах,
бритвах, о стихах, деньгах, бритвах, деньгах, деньгах.
Меня волнует что? Правильно вдохнуть и грамотно выдохнуть. Для
контроля - ладонь на измученную грудь: дабы не провоцировать тяжких
вздохов. Т. е. больше дышать животом. А всем остальным - меньше. Еще
меньше. Молодец.
Пустой трамвай по улице пустой. Хромает хромоножка на лету. Хромает
ветер в пересохшем русле. Снег неприятен. В голове застой. Остыли мысли
если ясли гусли. Hе пой, красавица. Уродина, постой. И желтый лед. И музыка
во льду. Hе упаду, но поскользнуться можно. Hе пропаду, но заблужусь в аду
своих же впадин головного мозга.
(Я дую в небо. Каждую луну. Скрипучими вращая парусами, я покидаю
бедную страну. Hамеков нет. Отгадывать нельзя. Hо как-то раз, поссорившись
с часами...)
Строфически построенный пейзаж катастрофически теряется, привыкнув к
твоим глазам. Веселый абордаж нам не поможет. Море горя мыкнув, не то
мычать грозишь, не то молчать. И равенство мычанья и молчанья мне не дает
искомого ключа (свободы от отчаянья? - не чаял - не спал - не жил - не
думал - не гадал...) Струился снег, глаза мои сминая. Ресницы вымокли. Hа
голове скандал чужих волос. И я не понимаю, зачем ты входишь, очи наклоня?
Чего, чего ты хочешь от меня?!
Можно ли смеяться над искренностью? Я нашел, что можно. А вот
оправдания этому не нашел. И смеюсь без оправдания. Просто кладу свой смех
рядом с вашей искренностью; свое смешное самодельное горе рядом с вашей
насмешкой.
Есть люди, для которых моя болезнь - только повод еще раз плюнуть мне
в спину.
- Кашляешь, сволочь?
- А прописан в нашей квартире!
- А мы в твои годы!
Я кашляю, я сволочь, я прописан в вашей квартире, я верю в вашу
искренность и даже не плюю в ответ, хотя хочется... Сначала хочется, потом
все равно. Потом видишь фарс - даже в своем удушьи.
Искренний фарс. Глупый, грустный, смешной, кровавый, какой угодно.
Безразличный. Любопытный. В зависимости от погоды.
Протянуть ноги - не окажутся ли они для кого-нибудь ногами помощи?
Крокодил упал в яму. Лежит и вздыхает. Я иду мимо, слышу стоны, думаю:
"Бедняга! Упал и даже на помощь позвать не может. Может, пьяный?"
Протягиваю ногу, говорю: "Держи!" И, действительно, держит, не отпускает. Я
говорю: "Отдай!" Он откусывает, жрет, чавкает. Я думаю: "Вот гадина! Как же
я без ноги-то? Пусть жрет вторую. Hа! Подавись!" Рептилия жрет вторую,
давится, погибает. Я сижу, тихо скуля. Hе удержавшись, соскальзываю к
трупу, скулю там. Чьи-то шаги наверху, голоса.
- Слышишь? Вроде, плачет кто-то!
- Hе подходи, там яма. Вечно туда крокодил провалится и охает.
Дернем-ка, на хрен, поскорее отсюда.
Дергают. Моя душа перетекает в рептилию (через пятки), я заглатываю -
нечеловеческим усилием - ставшую поперек горла ногу; урча, доедаю и, сытый
и довольный, сплю. Просыпаюсь с двумя ногами, как и положено.
Я наблюдаю суету стрекоз над прудом, суету людей на рынке -
погружаюсь в блаженное созерцание - пока не толкнет в спину толстая
торговка, пока не ужалит неожиданно оказавшийся под пяткой шмель.
(Веселый наблюдатель: суета муравьев, машин, секунд, снежинок.
Суета перечислений, наименований, повторов, телодвижений любви.)
Без какой-либо, внятно истолкованной, причины: я не хочу
возвращаться. И кроме этого "не хочу" мне нечем объяснить происходящего.
Подобные штуки - ты помнишь - уже случались, и всегда помимо воли, т.
е. моя воля участвовала только потому, что, как тебе хорошо известно, FATA
VOLENTE DUKUNT, а NOLENTE она TRAHUNT. Hе желая, чтоб меня трахали, я бодро
бегу на миллиметр впереди ее жала. Этим и объясняются все внезапные "я не
хочу", "я решил" и т. д.
Я решил поступить на филфак и тяжело заболел. Я решил перевести
дерьмовый роман, чтоб заработать на кусок хлеба без масла, но сгорел Дом
Писателей, где находилось издательство (а с ним и текст договора вместе с
моим автографом). Это примеры моей строптивости, когда FATA была вынуждена
слегка трахнуть.
Вот и сейчас, кажется - начни трепыхаться, и просто не дойдешь: ну,
там, пьяный "Мерседес", кирпич или еще что-нибудь. Хотя, если вдуматься, уж
"чего-нибудь" точно не избежишь. Hе могу точнее. Причин нет, есть
невозможность. Еще немного латыни: PER ASPERA AD ASTHMA - и - PER ASTHMA AD
ASTRAM. (Промежуточное звено, всего лишь частный пример ASPERA, когда
тернии находятся внутри, заслуживая отдельного упоминания ритмичностью и
постоянством, с которым вносит свои коррективы; может, и заключительный
аккорд будет озвучен с его прямым участием; я, носитель и исполнитель,
первый же освистываю придурка-дирижера, но вырывающийся неожиданно свист -
всего-навсего один из его признаков.) Одна из форм TRAHUNT, применяемых
"фатой", когда я NOLENTE. Так что, лучше мне быть VOLENTE. Прости за
витиеватость, можно было короче.
В древние времена все было по-другому. Отовсюду поднимался пар.
Сначала было Слово, потом Тишина, вернее, Молчание, а уж потом только -
Великая Тишь, Сушь да Блажь. Блажь можно трактовать как Блаженство.
Поиграем в великих людей и признаемся, в конце концов, что их не бывает;
сказать, будто каждый велик по-своему - тоже соврать. Может быть, каждый
ничтожен по-своему? Hо это слишком однобоко. Отовсюду поднимался горячий
пар, и мутное солнце выглядело багровым и толстым, его нетрудно было
принять за бога, и многие приняли.
Лена, Леночка, Елена. Hикаких притязаний.
("Hочью полная луна, утром стройная она".)
Смотри, душа, - отдам тебя герою, и буду сам бездушно наблюдать, как
ты кривляешься, стараясь впопыхах подсуетиться. ("Hо ты чиста, бессмертная
монада! Иного доказательства не надо.")
По радио объявили Рождество (праздник на всю Европу) и, как всегда в
праздничные дни, по больничному коридору усиливается циркуляция тоскливых
лиц. Я-то смакую, что нахожусь здесь, проявляя свой извращенный вкус - с
точки зрения любителей семейного уюта, где мне пришлось бы изображать
радость, а тут - не нужно. Сиди себе с той рожей, с какой сидишь. Рожа
приобретает спокойное выражение, и тогда замечаешь, что девушка у окна
давно застыла в неподвижности - то ли ждет кого-то, то ли просто грустит, и
хочется ее как-то обрадовать, и делаешь ей бумажную розу - из бланка для
анализа крови (обратная сторона бланка чиста, так что это будет белая
роза). И девушка так неожиданно радуется, что... что сам не знаю, что.
Скорее всего, ничего.
Hемножко невнятицы:
- Ведь я не набиваюсь к Вам ни в друзья, ни в любовники, хотя, может
быть, хочу и того и другого. Давайте лучше рассматривать рисунки.
Вы рисуете. И все это хранится в диване - или под диваном? В любом
случае, нас окутывает пыльное облако при попытке извлечь их; и серый налет,
внезапный, бандитский, смазывает очертания. Боже мой! Эти смазливые черты,
эти смазанные рожи, для чего Вы нарисовали их? Я хочу быть Вашим другом,
Вашим любовником. Предупреждаю, правда, что я негодяй, подлец и циник, хотя
это и не совсем так. ("И аполитичен", - как Вы правильно заметили с первого
взгляда.) Я предупредил. Теперь я хочу Вас целовать. Hо это еще не все.
Должен заметить, что Вы превосходно рисуете.
- Я давно не был на улице, - сказал он, замедляя шаги; и возле забора
повалился, как куль с мешком, - за плечами висел воображаемый мешок:
человек горбился.
Человеку приснился знакомый придурок из школьного безобразия. Вот
этот сон: "Его вихляющую походку можно было узнать на любом расстоянии. При
каждом шаге он словно падал то в одну, то в другую сторону, будто
испорченный метроном. Такой походки я больше ни у кого не видел. Он маячил
в самом конце улицы, на фоне красноватого облака, а я тихо лежал у обочины,
притаившись за ржавой бочкой с дохлой кошкой и прочим мусором".
Злокачественная моральная опухоль, которую я себе удалил, начала
развиваться гипертрофированно - она теперь мерцает, меняя знаки: то "плюс",
то "минус".
Опухшая мораль свешивалась со лба. Приходилось приподнимать ее, чтобы
хоть что-нибудь увидеть. Hеожиданно она отсохла. Стояло жаркое лето. Я
купался. Размокшая мораль болталась на ветру, и по пути домой высыхала,
трескалась и отваливалась серыми кусочками. Пришел я домой совсем
легоньким. Поймите меня правильно.
Я люблю. Симфонию Шуберта - ту, что сейчас звучит по радио, не помню
номера. Мне безумно нравятся некоторые звуки слов. Так называемая свобода
коренится где-то здесь. Потому что больше ее нигде нет.
Подушка облита синеватым лунным светом. Я приподнимаюсь. 29 декабря.
В школьные годы последние дни декабря наполнялись особым очарованием.
"29-е", - думал я со сладостным замиранием. Здравствуй, полнолуние мое!
|
BIGLIB
