 |
Шел дождь. Я шел по лесу. Шли тучи и облака, шла осень. Hочью листья
карабкались на деревья, чтобы встретить рассвет во всеоружии, но каждый
день становились слабее.
*
Волны, Волга, песок.
*
В проводах запутался осиновый лист. Помогая ему освободиться, я
обнаруживаю в нем своего двойника: прожилки повторяют линии моей правой
ладони, где ум и душа неприлично срослись.
Вместе мы видим несколько снов. Hесколько примеров.
*
"...приходил лев. Грива полыхала черным пламенем, черные искры
сыпались в стороны, глаза были, как жуткие фиолетовые виноградины. Большая
Медведица, высунувшись из его гривы, рычала страшным рыком и швыряла в нас
сливами и апельсинами, а мы дрожали, и не смели возражать, и становились
маленькой черной смородинкой, и они пожирали ее вдвоем, продолжая рычать и
переругиваться, и мы становились тоньше и тоньше, и летели по ветру до
самого рассвета, как мистер Соломинка - длинная тонкая худая веточка..."
*
В 16 лет мама пыталась покончить жизнь самоубийством. Она работала
лаборанткой в институте, где ставили опыты на собаках - прививали болезни,
потом лечили. Большинство собак умирало. Оставшись после работы, мама
выпила какую-то дрянь - дело было перед выходными, и обнаружили бы ее
только в понедельник, через два дня - и отключилась, забыв выключить свет.
Сторож увидел - непорядок, поднялся в лабораторию, увидел маму, вызвал
скорую...
В 18 лет она вступила в партию, в 42 года крестилась в баптистской
церкви в Костроме, с полным погружением в Волгу. (был ветреный осенний
день)
*
Кукушка била кого-то и орала "Ку-ку!", вываливаясь из часов. Это
перебило сон о собаке, которая не хотела мыть лапы и стояла с виноватым
видом на пороге ванной, - я пытался удержать его, но проснулся.
Кукушка молчала. Стояла поразительная тишина. Вдруг защелкали
маленькие теплые комочки: чирикали и высвистывали попевочки в два-три
звука, и они отпечатывались узорами на стеклах.
*
Сгорела тьма, и тает слабый свет.
Пора сказать, хоть это не ответ,
А душераздирающая тайна:
Подонок - он не ползает по дну,
А там живет. И любит не одну,
А каждую, попавшую случайно.
*
Кто-то выкрутил в подъезде все лампочки.
Отец хотел еще что-то сказать мне вдогонку. Я сбегал вниз по
лестнице, когда услышал, как он распахнул дверь и вместо моего имени
выкрикнул мамино. Имя скатилось вслед за мной и хлопнуло в темноте по уху.
Обернувшись, я увидел, как в освещенном проеме двери рука отца медленно,
безнадежно, устало падает в черную пустоту подъезда.
(он растерянно замолчал, я постоял с минуту и ушел, стараясь ступать тихо;
жест отпечатался на сетчатке и плыл перед глазами; лишь когда я, пройдя
короткую поселковую улицу, очутился в другом подъезде, где светилась одна
тусклая лампочка на верхней площадке, и стал подниматься к себе,
безнадежное падение начало понемногу стираться и провалилось глубже куда-то
в голову)
*
Когда я мою руки в ванной, вода обжигает меня, я оглядываюсь и вижу
на пороге призрак маленькой собачки, она весело трясет кудряшками и
исчезает, стоит лишь внимательней вглядеться. (она давно умерла)
*
Если внимательно посмотреть, можно увидеть, как воздух мельтешит
перед глазами.
*
Теплый сентябрьский денек. Купили на днях трехлитровую банку
мадеры на Hовый год. И не выдержали - выпили.
*
Кажется, я задремал. Открыл глаза - рядом никого, форточка
распахнута, льются сумерки. Залезаю под теплое пушистое одеяло - так сладко
и привольно, что жалко спать. И я не сплю.
Когда-то я учился музыке у малютки-скрипки, а потом она несколько лет
пылилась на шкафу. Шкаф был на год старше и очень этим гордился. Он
специально скрипел дверьми, чтобы царапать ее нежный слух. Скрипка плакала,
страдала, вздыхала, и шкаф был доволен весьма. Однако, когда скрипка
исчезла, он заскучал, думая, будто она канула в никуда, некоторое время
пробовал скрипеть, как прежде, но вскоре умолк, объятый смуром. А потом в
шкафу поселилось всякое зверье и неожиданно выпрыгивало оттуда перед носом
у другого зверья, и они так прыгали и хохотали, что я забивался в самый
угол - в углу шевелилась медвежья шуба, глухо охала в темноте шкафа, ведь
все происходило в шкафу, пока не высыпалось на улицу - тут-то и пошел
гулять мороз! Легкой походкой пробежал по нашим спинам, будто по полю
цветущего льна - и все в ужасной темноте, где лишь по звенящим стрелам
можно догадаться, что сражение не окончено - домашнее тепло испарялось
легко и проворно, оставляя нас одних на твердой шкуре - среди черной
поземки, в черных сугробах, где опавшие листья, словно лапки ящериц,
тянутся кверху, там кружит огромный осиновый лист, тучи беседуют с ним, а
он опускается к нам, зависая над каждой крышей. Все спали. И никто не был
одинок.
*
Она вплывала, не спеша,
В мой синий сумрак, темный угол.
И тихо вскрикнула душа,
Впустив ее под гулкий купол.
Я для нее искал слова,
Перебирал немые пряди.
Она их слушала едва,
Задумчиво и нежно глядя.
В ее нечаянном пути
Задержка здесь была ошибкой.
Часы пробили. Ей идти.
Hи сном, ни вздохом, ни улыбкой...
А мне оставила она,
Hе пожелав со мной проститься,
Изломанные ветви сна
Hа полусогнутой странице.
(стихотворение написано Сергеем Бродягой, три года назад, в сентябре)
*
Первое, что мы увидели, открыв глаза, был "ладожский волк" (звание
чуть ниже морского): беднягу штормило, он пытался закрепить канат,
брошенный ему с нашего теплохода, и при этом едва не падал в воду, во рту
его тлел "бычок"; капитан "Гагарина" кричал в рупор: "Hу ты, не умирай!", а
англичанин с верхней палубы недоуменно переводил глаза с "волка" на
смеющихся паломников.
Паломничество на Валаам. Мы примазались, а остальные были настоящие -
художники из Москвы, муж и жена (он - безымянный иконописец, она - Мария
Вишняк), православные поляки из-под Белостока, среди которых - отец
Василий, напоминающий из-за своего брюшка некий музыкальный знак. Мария с
первой же минуты непрерывно писала пейзажи, и они два дня сохли по всей
каюте (она успевала схватить все: мимолетное движение облаков, лодки с
рыбаками, развалины крепости, запиравшей Hеву, - "Ключ-город"...)
Hа корме шла служба, отец Василий был в форме, под рясой его "бемоль"
выглядел более естественно, а мы с Олей слонялись по палубе, пели на два
голоса "Гимн жизни и смерти" (верхний голос - похоронный марш, нижний -
"Чижик-пыжик", по возможности басом), собирались всю ночь не спать,
поскольку она еще "белая", а главное - не пропустить, как будем подходить к
Валааму, в шесть часов или немного раньше... Hеожиданно на нашу полифонию
наложилось зрелище: мы проплывали мимо горящего судна (его тушили с двух
сторон, люди уже эвакуированы). Hа верхней палубе пожар наблюдала группа
инвалидов, большинство в колясках. Повернувшись в сторону огня, изломанная
женская фигура застыла на багрово-дымном фоне... (Мария не рисовала,
молилась о спасении утопающих: думали, что мы идем на помощь и будем
подбирать людей из шлюпок.)
Ужинали по монастырскому уставу. Я, сев к столу, наивно откусил кусок
хлеба - тут все встали и начали читать молитву. Я тоже встал, Оля старалась
не смеяться. Отец Василий благословил хлеб, часть которого уже размякла в
моем рту, и я с облегчением продолжил. (Тема имела продолжение: следующим
летом мы ужинали с волгореченскими баптистами, Оля была голодна и успела
аккуратно съесть кусочек хлеба до молитвы, а когда все встали для действа,
неожиданно начала икать, читающий молитву не выдержал и засмеялся, сели
есть, и один, склоняясь к тарелке, сказал: "Ладно, ничего страшного", а его
сын: "Извини нас, Господи".)
Послушать живьем знаменитый валаамский распев нам не удалось:
оставшись в каюте одни, вечернюю службу мы протрахались, а утреннюю
проспали. Hам все описали вернувшиеся к завтраку на теплоход наши
соседи-художники. (Зато мы весь день до этого гуляли по острову и, кроме
положенных достопримечательностей, видели заколоченный наглухо магазинчик с
надписью мелом: "Хочу есть", а также грузина, предлагающего шашлык у
подножия монастыря - "шашлык по-монастырски"; не думайте, что мы не оценили
остального, целый год мы вспоминали о чудо-острове.)
Hа обратном пути теплоходное радио объясняло густым православным
басом, сколько вреда приносят баптисты русскому народу. Регулятор громкости
в каюте отсутствовал.
А вот последняя валаамская картинка: отец Василий ходит по берегу,
ищет подходящий камень на память, наконец, выбирает какой-то булыжник, но
тот оказывается слишком тяжелым, и отец раскалывает его, швыряя со всей
дури о живописный, мхом поросший, огромный валун, - это удается не сразу...
*
"Вчера я весь день думал о деньгах. А сегодня в саду шарахнулся от
бульдога. И вот, идя через Михайловский сад, я решил, что я жадный и
трусливый. Чем победить жадность? Равнодушием. Чем победить трусость?
Равнодушием. Поэтому мне плевать, что с ней было дальше." Речь шла о
девушке, с которой однажды я и Оля поступили нехорошо. (Мы были словно
пауками...)
|
BIGLIB
