 |
ким уж скверным и коварным! А пройдет еще сто лет, и душа твоя еще при
зачатии войдет в немецкого поэта Гельдерлина, который родится в один год
с гением музыки Бетховеном и гением философии Гегелем. В творениях же
Гельдерлина оживут утерянные твои оды, он и прославит в своих драмах те-
бя, твой мятежный и свободный дух. А еще через двести лет - вот эта ба-
бочка - аполлон - унесет тебя на далекую Луну, к которой влекся еще дух
и Свифта, и вдохновенного Гельдерлина, а имя этой бабочке будет - Апол-
лон 11, и случится это 21 июля 1969 года!
Эмпедокл ощутил себя вдруг веселым цветком кипрея, и если прежде он
подчинял себе ветер, то теперь трепетал на ветру, и он выдохнул навстре-
чу ветру свои бесплотные слова - о, как долго еще колыхаться, вянуть и
восставать, пока снова придет рождение в человеке! И к нему спустилась
бабочка Прозерпина и лишь ему слышимо просвиристела - что время относи-
тельно, и что оно уже прошло и пришло как его время, и что Свифт уже два
года как родился, а теперь и его время в цепи перерождений. Вот на этом
и заканчивается одна из историй 13-го тома, под ней дата написания -
1978 год, год очередного извержения Этны.
* * *
Я очень обрадовался, когда в серии оЖизнь замечательных людейп запла-
нировали книгу о Померещенском. Узнал я об этом разговорившись с уличным
продавцом сапог, который оказался сотрудником редакции. Он и сказал мне,
что никак не могут найти автора для этой книги, так как никому не удает-
ся встретиться лично с Померещенским, всем он отказывает, а без бесед с
ним какая жизнь. Тогда я спросил, доверят ли мне написание этой жизни,
если я добьюсь такой встречи. Продавец сапог заверил меня в этом, дал
мне нужный номер телефона и спросил размер моей обуви. На мои звонки
откликался только автоответчик, говорящий одну и ту же фразу - призрак
бродит по Европе, из чего я заключил, что хозяин в творческой команди-
ровке за границей. Но вот наконец писатель мелькнул по телевидению в
костюме для подводного плавания, он рассказал, как гостил у своего кол-
леги в Коломбо, тренируясь в его водолазной школе и беседуя о звездных
войнах. Ничего себе, Европа, подумал я и тут же позвонил подводнику.
Трубку сняла женщина и твердым голосом на ломаном русском языке объясни-
ла, что хозяин к аппарату не подходит, так как за сказанное им по теле-
фону ему не платят гонорар. И у себя никого не принимает, так как и эти
разговоры никто ему не оплатит. Тогда я написал ему письмо.
Милостивый Государь! Узнав о Вашей недавней одиссее в зеленоватых во-
дах Индийского океана, я подумал, что Вы несомненно захотите снова вер-
нуться на омываемый этим океаном остров. Говорят же на любимом Вами Цей-
лоне по-тамильски и по-сингальски. Я давно увлекаюсь как этими языками,
так и Вашей поэзией, которую я перевожу на эти языки. Беру на себя сме-
лость предложить Вам эти переводы, чтобы Вы могли ими распорядиться по
своему усмотрению. К тому же в древнем городе Канди, где хранится зуб
Будды, у меня есть хорошие знакомые журналисты, они с удовольствием Вас
напечатают, если Вас не смутит их склонность к троцкизму. В надежде быть
Вам полезным имею честь кланяться -
Ваш покорный слуга -
и поставил свою подпись. В библиотеке иностранной литературы я зака-
зал несколько книг на этих экзотических языках и тщательно переписал
несколько текстов, располагая их в виде стихотворений. Буквы были очень
красивы и рисовать их было приятно. Так я готовился к встрече. Ответа
все не было, и прошел слух, что Померещенский болен, наконец, тропичес-
кой лихорадкой и не придет на свой вечер в клубе имени Чаадаева, поэтому
там соберутся молодые литераторы, которые расскажут о своих встречах с
поэтом, когда это еще было принято и было возможно. Я побывал на этом
вечере. Вечер вел поэт Мопсов, известный тем, что был женат на одной из
бывших жен Померещенского. Он выразил надежду, что П. скоро поправится и
дал слово кому-то из молодых. Тот рассказал, что приехал на дачу к П. с
двумя товарищами, они долго маялись у калитки, наконец кто-то в доме об-
ратил на них внимание, подошел к калитке и из-за забора спросил о наме-
рениях. Молодые сказали, что они молодые поэты. Кто-то за забором ушел,
видимо, с докладом о прибытии смены, вернулся и спросил - откудова? Из
города, отвечал рассказчик, а мы из деревни, соврали двое других. Кто-то
ушел, опять вернулся и передал, что тех, что из деревни, велено впус-
тить, а что из города, пусть проваливает. Тех, что прошли, предупредили,
что не больше десяти минут, они и увидели П. в кимоно, в мольеровском
парике и с кальяном, его ему из Турции привезла его новая жена. Встретив
молодежь, П. оживился, воскликнул: молодо - зелено, потом вытолкал ко-
го-то из домашних, прикрыл дверь и полушепотом поведал молодым старый,
но смелый анекдот. Затем ворвались домашние и выпроводили молодых, а П.
кричал им вослед: выражается сильно русский народ! Вот так и писать на-
до! В этот момент вскочил другой молодой поэт, выбежал на сцену и с не-
годованием заявил, что такая история была именно с ним и с двумя его
приятелями, и был П. не в кимоно, а в тулупе на голое тело, в сомбреро и
с хоккейной клюшкой в руках, ее ему в Канаде нападающий ихней сборной
подарил. И еще П. поинтересовался, из какой деревни, есть там свой говор
или нет, и анекдот тоже рассказал. Вот ты, набросился он на предыдущего
рассказчика - ты помнишь, какой анекдот? Предыдущий растерянно заявил:
забыл. Вот и я тоже забыл, вдохновенно закричал другой молодой, - а при
этом он еще отложил клюшку и вот так сделал - и он показал, как. Ну, вы
там, полегче, встрепенулся ведущий Мопсов. Да, все так и было, подтвер-
дил первый молодой, он отложил кальян и сделал вот так: и он показал,
как. Ведущий попросил обоих со сцены и сам взял слово. Дорогие товарищи,
я верю вам обоим. Когда еще я был молодым, со мною произошло соот-
ветственно то же самое. Только П. тогда передал: те, что из деревни,
пусть отваливают, а те, что из города, пусть заходят, и был он в галифе,
в буденновке и в галошах на босу ногу, в руках у него, кажется, кнут
был, мы еще испугались, его ему подарила делегация ковбоев из Техаса, но
тут домашние нас вытолкали, а он еще кричал вослед, как писать надо.
Кто-то крикнул из зала: а анекдот рассказывал? Рассказывал, как же, как
же, кнут отложил и сделал вот так: Мопсов увлекся и показал так. Разда-
лись бурные аплодисменты. В это время дверь в зал приоткрылась и, внача-
ле не замеченный из-за рукоплесканий, а потом и не сразу узнанный, так
как был в белом медицинском халате, в ночном колпаке из английских рома-
нов, в резиновых охотничьих ботфортах и с китайским веером в руке - сам
Померещенский, он боком крался к сцене, кому-то подмигивая. Рукоплеска-
ния стихли на миг и тут же разразились с утроенной силой. Я только на
десять минут, - утешил всех П. Врач оказался поклонником моего таланта.
Он сейчас за меня в моей постели лежит, но долго он там не протянет,
ведь у него свои домашние, а у меня свои. Да и скорая торопится. Так
вот, чтобы, так сказать, продолжить вспять преемственность поколений,
расскажу-ка я вам о том, как я навещал самого поэта Рапануйкина, он тог-
да еще почти был жив. При имени Рапануйкина в зале все подскочили.
Итак, начал Померещенский, хотя было заметно, что лихорадка его осно-
вательно трясла, итак, не помню сколько нас тогда было, молодых, кто из
города, кто из деревни, а кто и Бог знает откуда, приехали мы к даче по-
эта, дали знать о себе, разложили костер, печем картошку, ждем. Рапануй-
кин тогда разводил на даче верблюдов, он, говорили, владел секретом
превращения их в Пегасов. Ходили слухи, что сначала надо их превратить в
кентавров, тогда у них вырастают руки и им тут же подсовывают пишущую
машинку ундервуд, они начинают печатать, отчего к ним приходит вдохнове-
ние, и крылья, заложенные в горбах, начинают расправляться. Ну, мы, зна-
чит, испекли картошку, съели, подремали у костра, а под утро к нам вышли
и объявили, что те, которые из деревни, пусть проваливают в деревню, а
те, которые из города, пусть проваливают к себе в город. И пошли мы
вдоль забора под солнцем родины, и вдруг видим, с той стороны забора
едет голова поэта, в чалме, а когда он подпрыгивал, видимо, на верблюде,
показывались еще эполеты, а в руке он вздымал копье, мы как увидели, так
и бросились бежать, он же нам вослед что-то кричал на новаторском языке,
кто-то смекнул на бегу - глоссолалия. А когда отбежали на безопасное
расстояние, оглянулись, видим, он через забор кричит - вот как писать
надо, потом плюнул через забор, не то сам, не то его верблюд, и под ко-
нец еще сделал вот так: и поэт Померещенский показал, как. Показались в
дверях укоризненные фигуры людей в халатах, Померещенский беспомощно
развел руками и двинулся на выход под несмолкаемые аплодисменты, вос-
пользовавшись которыми он мало кому слышно бросил Мопсову: Прощай,
Дерьмопсов! Тут я и попытался перехватить его, бормоча что-то о письме
по поводу переводов на цейлонский. Он на секунду замер, потом великодуш-
но выдохнул: позвоните... а если не будут подзывать, скажите, что из по-
сольства... да все равно, из какого... скажите, из новогвинейского.
Как только стало известно, что П. поправился, я позвонил и сказал,
что из посольства, женский голос был недоверчив, но я добавил, что из
новозеландского, не знаю, почему, но скоро подозвали самого. Да-да, я
помню, отозвался П. - я ваше письмо включил в свой том писем, к сожале-
нию, не успев прочитать. Но мне приятно иметь дело с переводчиком, поэ-
тов, честно говоря, терпеть не могу. Так. Послезавтра я улетаю в Гонконг
на семинар - поэты против гриппа. Завтра... Завтра с утра я жду телеви-
дение... Пока привезут аппаратуру, свет, все это расставят... Я бы отка-
зался да уж неудобно, и тема мной предложена - поэзия и парашютный
спорт. Потом спецрейсом прибудет японская делегация. Чайная церемония,
сами понимаете... Я не знаю японского, они не знают русского, наше вза-
имное молчание может продлиться бесконечно долго... Во второй половине
дня художник пишет мой портрет, тоже нельзя отказать, художник специ-
ально приехал с Мадагаскара, да я и мадагаскарского языка не знаю, чтобы
попросить его сократить сеанс. А вечером... вечером давно набивался
агент какой-то секретной службы по важному делу, не знаю уж какой, нашей
или иностранной. М-да. Знаешь что? Приходи в шесть утра!
* * *
Ровно в шесть я позвонил в желанную дверь. Сбоку заверещал какой-то
прибор, и я догадался вдунуть в него свою фамилию. Дверь автоматически
отворилась, и я оказался в коридоре еще перед одной дверью, сбоку видне-
лась некая амбразура, в которую водвинулось лицо крупного писателя, кис-
ло улыбнулось, и меня впустили в квартиру. Поэт был в спортивном костюме
цвета обложки своих сочинений, босиком, а на руках боксерские перчатки.
Делаю утреннюю разминку, деловито произнес поэт и запрыгал вокруг меня,
цитируя при этом самого себя:
Бой с тенью -
бой с теми,
с кем я
не схожусь в теме!
Бой с тенью -
веду везде я,
где в забвенье
моя идея!
Бой с тенью -
бой с теми,
кто размышленьем
не тешит темя! -
и так далее, дальше я не запомнил, из подобострастия я тоже запрыгал,
защищаясь и радуясь, что поэт не бьет по-настоящему, мне при этом очень
мешала отставшая подошва моего левого ботинка. Наконец, хозяин запыхался
и перестал боксировать и цитировать. Сильные стихи? - спросил он гордо,
снимая перчатки. Сильные, сильные, - подтвердил я: ваши? Мои, ранние,
когда я еще был мухой, писал, доверительно сообщил поэт.
- Мухой? - удивился я.
- Когда я еще боксировал в весе мухи. Я нарочно пошел заниматься
именно боксом. Я считал, что пропущенные мной удары, сотрясая мою голо-
ву, будут способствовать развитию сюрреалистической фантазии. А теперь я
в весе пера, мой вес не меняется, но перо мое все тяжелее, - кокетливо
заключил боксер. Он провел меня в гостиную, которую можно по праву наз-
вать домашним музеем. Одна стена была сплошь в разной величины и осве-
щенности фотографиях. Померещенский среди нефтяников Аравийского полу-
острова. С монгольским космонавтом. С буддийским монахом. С австралийс-
ким аборигеном. С рокером Удо Линденбергом. С горным орлом. С нильским
крокодилом. С американским президентом у Белого дома. У Белого дома с
почерневшими окнами рядом с российским президентом. С доктором Фиделем
Кастро. С оДоктором Живагоп в руках. С Армстронгом, певцом. С Армстрон-
гом, космонавтом. С Ван Даммом. С Кукрыниксами. С гигантской черепахой.
А это кто? - спросил я, чтобы сделать приятное хозяину. А это я в музее
мадам Тюссо в Лондоне, скромно ответил тот.
На другой стене были вывешены портреты поэта, выполненные разными
мастерами кисти. Я узнал работы Сальватора Дали, Финошкина, Глазунова...
А это чьи замечательные работы - спросил я, чтобы сделать приятное. Это
- автопортреты, ответил хозяин. Рядом висел башмак, видимо сорок пятого
размера. Поэт хитро усмехнулся: а это башмак Эмпедокла! Я только развел
руками. - Я не мог не взойти на Этну, вот я и бросил туда второй башмак
от этой пары, а вдруг он еще пригодится Эмпедоклу! А этот повесил здесь
|
BIGLIB
