 |
родных, он отсудил у фирмы зачатий свое авторство на текст популярной
рекламы, что обеспечило на много лет вперед и его и его наследников, а
также многих детей из пробирок очень охотно называли Дормидонтами, если
они не оказывались девочками. Можно еще долго перечислять, кого еще
включил Померещенский в свою хрестоматию, но вот Сатрапезова не удосто-
ил, и Мопсова не включил, так как к Мопсову от Померещенского ушла его
вторая жена, после чего Мопсов стал писать лучше, отчего и возникло
предположение, что не сам он расписался, а его новая жена вдохнула в не-
го часть унесенного с собой гения. Померещенский в тот период действи-
тельно несколько недель молчал, будто обкраденный, но потом записал с
новой силой, воспевая очень замечательно различные антикварные предметы,
которых он лишился вместе с женой, эти песни ярко показывали, что гений
его не угас вместе с нанесенным ему материальным ущербом. А Мопсова с
тех пор он называет не иначе как антикварным поэтом. Не вошла в хресто-
матию и поэтесса Зубмарина Антропосупова, она была в разное время заму-
жем за семью разными писателями, а потому могла рассчитывать на место в
истории отечественной словесности и без собственных сочинений. Какой-то
период она одновременно металась между тремя тружениками литературного
цеха. Ее покорял скромный, но зажиточный Всуев, бывший жокей, а затем
кинодраматург, он был так нежен, что в день своего семидесятилетия отп-
раздновал свое пятидесятилетие. За ней ухаживал Антиох Кумеко, который
писал за многих корифеев, увлеченных руководящей жизнью, оставаясь в те-
ни, но не без достатка. Он живал на правительственных дачах, ездил на
черных автомобилях, коих водителями были либо раздобревшие отставные ре-
зиденты времен Рапалло, либо испитые, поджарые агенты ЦРУ и Интелледженс
Сервис, которые так прижились у нас, что не захотели по истечению срока
своей службы возвращаться в свои палестины. По ней же, по Зубмарине
вздыхал бард и лирический нытик Лунатиков, над которым надсадно кричали
самые разные птицы, сострадая его безответным страстям, для всех этих
птиц лирик находил рифмы, еще более редкостные, чем сами птицы: пеликан
- по рукам, кулик - и нет улик, птеродактиль - председатель и т. д. По
поводу последнего примера самый наблюдательный из критиков - Стрептоку-
ков - ехидничал: птеродактиль не птица, а если он и кружил над головой
Лунатикова, то лишь в качестве доказательства, что стихи последнего име-
ют чисто палеонтологическое значение. Короче, никого из мужей Антропосу-
повой Померещенский не канонизировал, полагая, что каждого из них она
достаточно прославила. Не канонизировал он и Льва Толстого, что поначалу
казалось бы слишком смелым шагом, но когда убеждаешься, что хрестоматия
архисовременная, то становится ясным, Толстой здесь не при чем. Но тут
же знатоки вас высмеют, ведь Толстых очень много, есть и архисовременные
среди них, например Фрол Толстой, который по паспорту Лев. Он издал нес-
колько книг, которые никто не мог понять, но все хвалили, поскольку их
автор Толстой. Автор тогда сам разъяснил свои сочинения: сперва русская
словесность медленно отступает под натиском французской, в ней все
больше равенства: крестьян и пейзанов, стихов и прозы, высокого и низко-
го стилей; все больше братства: от братьев Люмьеров с их движущимися фи-
гурами до застывших фигур Белого братства, этих памятниках скорому концу
белого света. Затем русская словесность дает решающую битву французской.
Мертвые души теснят отверженных. Человеческая комедия наталкивается на
горе от ума. Капитанская дочка отбивается от пятнадцатилетнего капитана.
Русские, сохраняя свою боеспособность, отдают Москву французам, но те,
не найдя там читателей, бегут назад на свои Елисейские поля, преследуе-
мые русской поэзией и прозой. Вся эта эпопея нагло названа Фролом Толс-
тым - оВойна и мирп. Однако Фрол все равно остался Фролом. Однажды он
проник на один из писательских съездов, чтобы представиться иностранным
гостям. Услышав иностранную речь, он надвинулся на группу предполагаемых
французов, стукнул себя кулаком в грудь и назвался: Толстой. Толстой,
Толстой, повторил один из французов по-русски, - Толстой, Толстой, это,
кажется, тот великий писатель, который изменил жене и в результате ушел
из дома и бросился под поезд, на котором ехал за границу Тургенев...
Фрол Толстой обиделся и не стал продолжать разговор. А Померещенский,
прослышав об этом инциденте, списал Толстого со счетов, поскольку тот не
дал отпора иноземцу! Можно подумать, что Толстой бросился под поезд из
зависти к Тургеневу, который часто ездил за границу. А Толстой просто
терпеть не мог Тургенева за его одемократические ляжкип, почему Тургенев
и
был готов Толстому одать в рожуп. Но Толстой был большой писатель, и
Тургеневу более ничего не оставалось, как скрыться за границу от патрио-
тического гнева Толстого. Все это следовало объяснить бестолковому ино-
земцу, завершив толстовским же высказыванием, что о...есть пропасть лю-
дей на свете, кроме Льва Толстого, а - вы смотрите на одного Львап. Но
ничего этого наш Лев Толстой, то есть - Фрол, не сделал, почему и не во-
шел в дальнейшую историю. Не пустил в историю Померещенский и орденонос-
ца Завовулина, который был передовым партийным поэтом, талант которого
расцвел с введением многопартийности, плюралистически расширив его твор-
ческую палитру. Померещенский быстро разоблачил его, указав, что тот
прославляет даже незарегистрированные партии, а отсюда один шаг до соз-
дания собственной партии, например, читателей-орденоносцев, что только
ослабит позицию книжного рынка в борьбе за полное и безоговорочное ра-
венство всех читателей. Завовулин все же сыграл историческую роль, прав-
да на бытовом уровне, в жизни и деятельности самого Померещенского: бла-
годаря ему последний явил некоторые чудеса. Ветхий Завовулин никак не
мог забыть свое физкультурное прошлое, у него на груди всегда хранилась
фотография, где он в боксерских перчатках несет переходящее красное зна-
мя, хотя фотография была черно-белая. И давно уже стало традицией, если
Завовулин пьет в компании своих однополчан, все кончится побоищем. Одно-
полчанами он называл своих единомышленников, которые пришли к заключе-
нию, что автор оСлова о полку Игоревеп был красноармейцем. Все разговоры
этого общества сводились к спорам, откуда тогда взялась опера Бородина
оКнязь Игорьп, в какой мере она повлияла на оСловоп. Но все завершалось
всеобщим неодобрением коварным половцам, которые нас завлекают своими
плясками. Вот здесь и вскакивал Завовулин, крича, что молодость всему
виной, что новое поколение все испортит, начиная с букваря и кончая
конституцией. Если поблизости оказывался кто-то, кого подслеповатый ор-
деноносец принимал за молодого, то он получал неожиданную возможность
схлопотать в глаз. - Чума половецкая! - шумел Завовулин, замахиваясь, но
чаще всего удавалось перехватить этот замах силами самих же фракционе-
ров, их было не более двух, чего и хватало на каждую руку Завовулина,
которому только и оставалось, что свирепо вопить: - Я - ворошиловский
стрелок, хорошо еще, я сегодня без оружия! И вот нарвался он однажды на
Померещенского, набросился с криком: - Испакостил изящную словесность,
холуй половецкий! Померещенский замер, сжал пудовые кулаки, но и его тут
же любезно подхватили под руки сопровождающие его лица, а так как интер-
националиста Померещенского особенно оскорбило не столько слово охолуйп,
сколько ополовецкийп, он это слово пожевал-пожевал да и тут же выплюнул,
словом, дотянулся плевком до лица оскорбителя своего, который в ответ на
это взвыл, и вот этот перешел в восторженный вопль: - О! О! Вижу! Вижу!
О! Так вот это кто передо мною! Никак Померещенский! Какой же ты поло-
вецкий! Ты - наш! Исцелил еси око мое! Слава и хвала чудесному плюнове-
нию твоему! Как ни в чем не бывало, Померещенский перекрестил Завовулина
левой рукой, так как правую ему еще не отпустили оторопевшие его спутни-
ки, и провозгласил: - Завовулин! Иди с миром, и виждь и внемли! Слух об
этом прошел по всем литературным коридорам, обрастая небывалыми подроб-
ностями. Росло и количество свидетелей, сначала это были братья Улуповы,
которые держали за руки чудотворца, потом оказалось, что его держали че-
ловек сорок, и все известные личности, некоторые уверяли, что Помере-
щенский и не плюнул вовсе, а действительно заехал Завовулину в глаз, от-
чего тот и прозрел, а кто-то из друзей Померещенского заехал орденоносцу
еще и в ухо, после чего тот стал слышать сызнова собственный внутренний
голос, который прошептал: не поднимай руки своей на брата по перу! Была
и такая версия, будто Завовулин ни на кого не бросался, просто ему ука-
зали на вошедшего Померещенского, и Завовулин медленно, словно ощупывая
воздух, двинулся навстречу со словами - вот кому я хотел бы лиру пере-
дать, а Померещенский, заметив приближение невидимой лиры, поплевал на
ладонь, потом добавил пепла от окурков, взяв его из ближайшей пепельни-
цы, сделал из этого брение и аккуратно приложил к правому оку партийного
поэта, сказав: имеющий очи да видит. И как бы перенял из рук застывшего
от восторга Завовулина трепетную лиру. По-иному стал излагаться и эпизод
на площади Маяковского, где при стечении жадных до искусства масс в раз-
гар оттепели Померещенский читал у подножия памятника свои хрестоматий-
ные строки: После смерти нам стоять почти-что рядом: вы на оМп, а я на
оПп...
Поклонники после этих стихов стали толкать автора против его воли на
пьедестал, и затолкали бы, если бы не бесноватый, который буквально по-
вис на брюках поэта, отчего брюки стали съезжать, и поэту пришлось в них
вцепиться обеими руками, вместо того, чтобы карабкаться на пьедестал.
Пришлось поклонникам опустить его и заняться бесноватым, но бесноватый
отринул от себя чужих поклонников, прислонился к пьедесталу и, бешено
жестикулируя, заорал примерно такое: - Дал дуба! И - будет! (при этом он
указал рукой вверх на памятник) - Я - Будда! Я - буду!.. Все остальное
вряд ли кто сейчас припомнит, но длилось это звуковое бедствие очень
долго, а приблизиться никто не мог к бесноватому, какая-то сила отбрасы-
вала всех назад. Начался ропот: где дружинники? Когда надо, их нет. Где
милиция, когда надо, ее нет. Где переодетые в гражданское платье офицеры
и рядовые государственной безопасности? И в этот момент Померещенский,
уловив, как всегда, волю большинства, ринулся к бесноватому и, на удив-
ление, остановлен не был. Словно для объятий, простер руки, отчего бес-
новатый притих, и только еще дошептал последнюю, видимо, строчку: - Без
тени... и-ронии... я - гений... а-гонии... - а как только дошептал и
притих, как тут же пал на колени пред Померещенским и облобызал штанину
его брюк, которые уже снять не пытался, так как был исцелен. В то же
время от толпы отделилось дикое стадо и с отчаянным визгом и ревом рину-
лось в подошедший троллейбус... Лишь много позже очевидцы догадались,
что это стадо состояло из переодетых сотрудников охранки, в них и всели-
лись бесы, изгнанные Померещенским из одинокой больной души неизвестного
поэта. Эта способность к творению чудес только усложнила и без того нап-
ряженную жизнь народного любимца. Его выступления собирали паломников
отовсюду, среди которых было много студентов-иностранцев, уверовавших,
что за один такой вечер в них прорежется знание русского языка, а среди
отечественной публики преобладали подслеповатые и глухие, что часто при-
водило к срыву представления: где он? он вышел? не вижу! - галдели одни,
- он уже читает? что он читает? не слышу! - галдели другие, а все перек-
рывал визг девиц, которым очень хотелось потрогать поэта. Все чаще при-
ходилось скрываться в дальних странах, но и там в переполненных залах
ликование было столь велико, что в нем тонули редкие осмысленные вопро-
сы: а кто это? а что он делает? а на каком языке он читает? Мало того,
во всем мире уже знали два волшебных русских слова, которыми всюду
встречали представителя великой нации: чуда! чуда! - и второе: шайбу!
шайбу! Домашние, то есть отечественные недоброжелатели Померещенского
(были и такие) тоже внесли свой вклад в дело отчуждения великого волшеб-
ника от собственного народа. На очередном заседании акционерного общест-
ва ГЛАВЭЛИТ должен был решаться вопрос о присуждении Померещенскому дво-
рянского титула. Сам Померещенский считал, что речь должна идти о возв-
ращении, а не оприсуждениип, причем должны бы ему вернуть и поместье в
Тамбовской губернии, а так как там находился колхоз, то колхозникам он
обещал вольную. Он мог бы еще претендовать на часть земель в Померании,
но от этого права он сам отказался, хотя из предложенных заранее титулов
- граф, пэр, маркиз, лорд, конунг, мурза и прочее, он считал, что для
благоденствия страны ему подошел бы титул мега-герцога. Вначале дали ти-
тул графа руководителю Нового союза борьбы за трезвость официантов, фа-
милию которого тут же забыли, потом стал бароном ведущий грандиозных
шоу-программ Иммануил Танкер, кто-то спросил, откуда такая не совсем
русская фамилия, на что новоиспеченный фон Танкер смущенно сказал, что
это его сценический псевдоним, а настоящая фамилия подлинно русская,
стоит лишь заглянуть в любой словарь. Затребовали словарь и убедились:
танкер - нефтеналивное судно. Да, такая уж у меня была неудобная русская
фамилия - Нефтеналивное Судно, мои предки участвовали в разработке нефти
еще с самим Нобелем, - признался фон Танкер. Нефть нам очень нужна! -
согласились учредители ГЛАВЭЛИТа, а председатель восторженно воскликнул:
- Ура, наши люди уже в словарях! Элита есть элита! Следующим претенден-
том был дрессировщик пушных зверьков Наполеон Домкратович Сизифов, ему
предстояло стать маркизом. Сизифов претерпел много гонений за свое укро-
тительство. Ему вечно мешали укрощать зайцев, вначале заяц-русак, якобы,
оскорблял достоинство коренных русаков, основное свойство которых - ис-
торическая неукротимость. Приходилось работать только в зимнее время с
зайцами-беляками, но с реабилитацией Белого движения он был вынужден пе-
рейти на кроликов. С горностаями он сам не смел работать, будучи монар-
хистом. На него клеветали, будто непокорных зверьков он продавал на во-
ротники в пошивочную мастерскую Литературного фонда Союза писателей, и
за это ему еще посвящали стихи: оМорозной пылью серебрится его бобровый
|
BIGLIB
