 |
столик, не удостоив меня даже взглядом, он обратился к малому с каки-
ми-то междометиями, и тот нелюбезно завернул к нему. Они объяснялись на
неизвестном мне наречии, после чего моему новому, более удачливому сосе-
ду доставили первое блюдо. Но я оказался проворнее, съев и первое и обг-
лодав мужественно второе, пока тот обстоятельно пытался разглядеть, что
же ему подано. Кое-как насытившись этой скверной, хотя и дармовой
снедью, я уже дал волю своему вкусу, почему и выплюнул глоток жидкости
из стакана, принесенного моему озадаченному соседу, думаю, это спасло
жизнь как мне, так и ему. Где-то я его видел, по манерам он напоминал
островитянина, столь сдержанно и благородно воспринимал он исчезновение
своих заказов. Завершив свою победу над миром в акте еды, я поспешил
удалиться, чтобы не видеть уныния благородного джентльмена, когда к нему
придут за расплатой. Унылое место, унылое и убогое, вот что я хочу ска-
зать, и не эту харчевню я имею в виду, а всю обжитую вселенную. Подпись:
Человек-Невидимка.
...Празднуя нашу сокрушительную победу над командой оСтреноженные
кентаврып, мы тарелки перебили на счастье и от избытка радости, едой и
питьем довольны, за что выражаем благодарность охране, персоналу и пова-
рам ресторана оКосмосп. Просим простить за осколки. Все оплачено нашими
болельщиками. Подпись: игроки команды оПучинап, всего одиннадцать подпи-
сей, одна из них крестиком (левый крайний).
...Совершив вынужденную ночную посадку на этом необыкновенном небес-
ном теле, мы с гордостью и горечью обнаружили здесь груду осколков в та-
ком далеком и унылом углу космоса. С гордостью, ибо приятно сознавать,
что и здесь уже побывали наши гуманоиды. С горечью, ибо от их величест-
венных кораблей остались одни белые осколки. Мы еще вернемся сюда на по-
иски наших пропавших без вести предков! Подпись: экипаж летающей тарелки
v 794652138046291004 -Х. Таковы извлечения из некоторых книг, написанных
нашими братьями по разуму. Эволюция этих книг проста, от бедности языка
и жизни к богатству языка и жизни. Одна из первых жалобных книг - оБед-
ные людип - была написана тогда, когда еще были бедные, поэтому и писал
ее всего один человек. С прогрессом человечества появилась такая знаме-
нитая книга, как оБогатые тоже плачутп, автор которой уже не важен. Зато
важно, что в ней объясняется простым языком то, что было уже видно нево-
оруженным глазом на посиневшем от слез экране. Становясь все богаче и
богаче, массы пишут все меньше и меньше жалоб, и все меньше обращают
внимания на писанину бедных, все еще грамотных. Зато на пути к богатству
массы все больше пляшут и поют. Пение более ограничено для масс, чем пи-
санина. Если подумать хорошенько, то как могут водить одним пером дюжи-
ны, сотни и тысячи, не говоря уже о миллионах. А музыка масс возникает
как бы сама собой, давая выход не унылой жалобе, а всеобщему ликованию.
Вначале кто-то начинает пыхтеть, сипеть, повизгивать, хрюкать, жужжать,
лепетать, квакать, улюлюкать, крякать, квохтать, кукарекать, выть,
ухать, мяукать, причмокивать, урчать, гундосить, фыркать, ржать, блеять,
тявкать, шипеть, каркать, икать, гоготать, рявкать - и тому подобное, и
все это вызывает безусловное неодобрение окружающих. Но если огромное
скопище окружающих само подхватит это великолепное начинание и тоже бу-
дет всем скопом хохотать, свистеть, стенать, кашлять, картавить, цокать
языком, скрежетать зубами, щебетать и при этом считать - до двух, до
трех, еще лучше до двух и трех тысяч, а потом в обратную сторону, считая
при этом, что каждое выкрикнутое число является иррациональным, - экстаз
будет полным. Чтобы все это действо упорядочить, надо подключить элект-
ричество, упаковав его в микрофон. Один из народа берет этот микрофон в
свои руки и подносит его к своему рту, усиливая свои звуки настолько,
что все остальные воспринимают их как свои. И тут к звуку подключают
свет, который высвечивает обладателя микрофона, дают ему вид, блеск,
мерцание, сияние, и это еще усиливает его (или ее) слияние с массой, по-
могая ей хлопать в ладоши и топать ногами. Таким образом пение соединя-
ется с танцем, состоящим из двух па - ерзания и подскакивания, так как
танцевать чаще всего приходится, сидя всей массой на стульях. Любой из
таких исполнителей дает слушателям чувство уверенности в том, что и он -
исполнитель. Но кроме исполнителей, многочисленных в массовом искусстве,
существовали и выдающиеся сочинители в этой новой для забывчивых облас-
ти. Первым здесь был, конечно, Померещенский, который свои личные жалобы
называл любовной лирикой, он давно закрыл эту тему своим нашумевшим
сборником оВызываю любовь на себяп. Другой нашумевший сборник - оМоя лю-
бовь обрушилась на всехп - это уже гражданская лирика. Затем поэт углу-
бился в поиски нового жанра, который бы обладал достоинствами как поэ-
зии, так и прозы. Свои опыты он начал с исполинских стихов, его оГи-
гантские шаги в незнаемоеп продавались в спортивных магазинах, были они
в двух томах, и первый том был приспособлен для левой, а второй для пра-
вой руки - специальный был переплет с захватом, книги эти охотно брали
борцы и тяжелоатлеты. В первом томе поэт признавал себя фанатичным про-
должателем футуризма, во втором он неистово отрекался от футуризма. А
исполинскими стихи эти были еще и потому, что каждое слово занимало в
них отдельную строчку:
В
левой
руке
том,
в
правой
руке
том,
левой
ногой -
топ!
правой
ногой -
топ!
И
дело
все
в
том,
чтить
стихи
мои
чтоб!
и т. д. Поэт гордился, что его книгами размахивают сильнейшие люди
планеты. Но узкая строчка не долго тешила поэта, он перешел к сверхдлин-
ной, тогда его книги стали издавать в форме вымпелов, если их насадить
на флагшток, то как левые, так и правые могли идти с ними на манифеста-
цию. Все эти опыты вызвали к жизни исследования, в корне изменившие поэ-
тику. Стали считать, что, если ширина текста почти не отличается от его
высоты на отдельно взятой странице, то это проза, а если ширина во много
раз меньше высоты, то это поэзия. Если ширина больше высоты, то это
сверхпроза, например, такой текст: ПРИБЫЛ СКОРЫМ ПОЕЗДОМ ВСТРЕЧАЙ САМО-
ЛЕТОМ ОБЯЗАТЕЛЬНО ЦЕЛУЮ ПОДРОБНОСТИ ЗАКАЗНЫМ ПИСЬМОМ ЖЕЛАТЕЛЬНО НА ДЕ-
РЕВНЮ В ГОРОД и т. п. Исследователи Кронштейн и Шпиндель в своей моног-
рафии оШтрихи к истории введения в определение предметап доказали, что
именно Померещенский первый использовал в качестве стихотворной строки
сверхпрозу. Померещенский же был одним из первых, кто согласился с этим
доказательством. Но надо было идти дальше, и поэт стал писать, исходя из
сверхпрозы, но не столь по-исполински, как прежде, а все короче и коро-
че, после чего появились не только критики, но и читатели, которые смог-
ли все это дочитать до конца. Исследователи в новой монографии доказали,
что, таким образом, он обратил сверхпрозу в сверхпоэзию. Поэт и с этим
согласился, а так как в его новых опытах была обнаружена так называемая
тихая глубина, тихий омут, он сам окрестил свое новое направление ому-
тизмом, что и пришло на смену жалобизму. В музыкальной среде поэт был
давно известен как потрясатель основ. Когда тот писал свою сверхпрозу,
многие известные композиторы говаривали, что будь кто-то из них Вагне-
ром, они бы обязательно к его сверхпрозе написали музыку, это было бы
большой честью для них и обещало бы немалую выгоду, ведь поэт выступал в
основном на стадионах, за рубеж его приглашали читать в римский Колизей,
в древние цирки Малой Азии, читал он и с пирамиды Хеопса, откуда его не
было слышно, зато видно - показывали по телевидению через спутник, при
этом комментатор утверждал, что читает он стихи, написанные им
по-коптски, отчего нет смысла озвучивать передачу. Готовился он читать и
на аэродромах, для чего уже переоборудовали Орли под Парижем - Пикассо
готовил эскизы специально для этого, а американцы перенесли в аэропорт
Кеннеди Статую Свободы, сделав в ее рту отверстие для головы поэта, ко-
торый должен олицетворять свободу в прямом и переносном смысле - давать
ей лицо. Статуя мешала взлету и посадке самолетов и ее вернули назад на
Гудзон, не дождавшись лично Померещенского - не дают свободы, прошел
слух. А он тем временем сидел в Байконуре в ожидании запуска в космос,
но тут новое мышление привело к распаду имперского сознания, поэта от
запуска в космос временно отстранили, ибо стало неясно, какую часть суши
он представляет. Но музыка, как и прежде, не знала границ, поэт от
сверхпрозы шагнул к сверхпоэзии, за которую сразу и ухватились компози-
торы. Большинство из них шло простейшим путем: поэт - потрясатель, поэ-
тому класть его надо прежде всего на ударные инструменты. Скажем, берем
литавры: как только в сверхпоэтическом тексте появлялся ударный слог,
так тут же удар в литавры: чвяк! И раз за разом: чвяк! чвяк! чвяк! А
там, где кончается сверхстрока и появляется что-то вроде рифмы, там
ударник: бум! Очень это нравилось молодежи и охраняющей ее конной мили-
ции. Услышав имена композиторов, обратившихся к его творчеству, и не
найдя среди них себе известных, поэт обвинил композиторов в сальеризме.
Сумбур вместо музыки, заявил он. Но потом он оттаял, когда после музыки
пошли банкеты, и на одном из них открыто высказал свое отношение к бла-
гозвучию. Прежде всего он позавидовал музыкантам. Вот он, поэт, не может
своими словами переписать ни Ивана Баркова, ни Демьяна Бедного. А тут
любой композитор может положить и Шекспира и Микеланджело на свою - на
свою! - музыку. Вот вам, пожалуйста: я и Шекспир, я и Микеланджело! На
Пушкина до сих пор кладут! Когда же композиторы устыдились, поэт воск-
ликнул: и это хорошо! Композиторы воспрянули, а поэт продолжил: но вот
что плохо... И стал объяснять, как неудачно положили на музыку именно
его. Никакой Вагнер не мог оркестром так заглушить слова, как заглушили
его слово, между прочим, известное всему передовому человечеству наи-
зусть. А как? - а как? - закричали композиторы. А так, продолжал поэт.
Перво-наперво было слово. Мое слово. А что такое музыка? Музыка - это
сочетание приятных звуков с не менее приятной тишиной. Так вот эту тиши-
ну надо сделать достаточной для того, чтобы в нее влезло мое слово. А
если музыкальную тишину еще чуть-чуть продлить, то это слово не только
можно произнести, но и пропеть. А уже в промежутках между словами - по-
жалуйте, инструмент, барабан или гобой. Кто успеет, подсказал кто-то. Э,
нет, поднял Померещенский свой указательный палец, не кто успеет, а кому
по партитуре положено. Какой тут шум произошел, аплодисменты и топот:
все композиторы побежали по домам, к своим нотным тетрадкам. Книги поэ-
та, конечно, были у каждого в домашней библиотеке. Некоторые работали на
глаз и на слух, некоторые тщательно измеряли длину каждого слова линей-
кой, прежде чем втиснуть его в музыкальную фразу. Так начиналась массо-
вая омутизация тишины. Однако вся эта музыка была только сопровождением
для массового театра будущего, здесь Померещенский считал себя продолжа-
телем дела Хлебникова и Крученых, режиссером Солнечной системы и драма-
тургом туманностей, едва видимых с Земного шара. Новый театр выходит на
площади, увлекая за собой зрителей и сметая с пути зевак. Переходя все
границы, он становится театром военных действий. Выходит из моды посло-
вица - когда говорят пушки, музы молчат, ибо муза массовых зрелищ охотно
делится с народом пушечным мясом, особенно в периоды затруднений с обыч-
ной едой. При этом уходят в прошлое великие сражения как дорогостоящие,
сегодня мы не увидим ни Куликовской битвы, ни Бородинского сражения, ни
Ватерлоо, ни Курской дуги. В прежних баталиях зрителей было гораздо
меньше, чем непосредственных участников, потому их и не пускали из-за
громоздкости на телеэкран. Современный театр военных действий более ло-
кален, более обозрим, само количество зрителей на много порядков превос-
ходит число действующих лиц конфликта. А чтобы так называемый зритель не
вмешивался в конфликт, подобно взбесившемуся болельщику на стадионе, те-
левизор как бы арестовал массы и рассадил их по одиночным камерам
собственных квартир. Таким образом очень хорошо театрализуются массовые
игры, например, бег наперегонки по Земному шару. Россия бросается дого-
нять Америку, которая ведет себя при этом как самоуверенная черепаха,
презирающая бегущего за ней Ахиллеса. Америка отмахивается от русских
своими фильмами ужасов, тут-то и замирают на бегу изумленные русские.
Опомнившись, русские запускают в обратную сторону ленту истории, тут же
оказывается, что еще при княгине Ольге русские были впереди американцев,
которых тогда еще просто не было. Только при князе московском Иване III
некие испанцы в погоне за Индией наткнулись на эту Америку, тогда как
Москва уже догнала Ярославль, Новгород, Тверь, Вятку и Пермь. Заглядывая
|
BIGLIB
