 |
он держал сигарету, сэр Стивен прикоснулся к кончикам ее груди, и они,
словно отвечая на его ласку, напряглись еще сильнее. И хотя О. ни секунды
не сомневалась в том, что для него это всего лишь игра или, может быть,
своего рода проверка приобретенного по случаю товара, у нее все-таки
появилась надежда.
Сэр Стивен велел ей встать и раздеться. Руки О. дрожали и плохо слушались,
она долго не могла расстегнуть многочисленные маленькие крючки на юбке.
Когда на ней остались лишь высокие лакированные туфли, да черные нейлоновые
чулки, плоскими кольцами скатанные над коленями и тем самым подчеркивающие
белизну ее бедер, сэр Стивен поднялся со своего места и, взяв ее за талию,
подтолкнул к дивану. Он поставил ее на колени спиной к дивану -- так, чтобы
она опиралась на него не поясницей или спиной, а плечами, заставил ее
немного прогнуться и раздвинуть бедра. О. обхватила руками свои лодыжки,
выгибаясь назад, и прекрасно были видны ее чуть приоткрытые потаенные губы.
Не решаясь взглянуть в лицо сэру Стивену, она смотрела на его руки,
неторопливо развязывающие пояс халата. Перешагнув через стоящую на коленях
О., он взял ее рукой за затылок, поводил своим могучим фаллосом по ее лицу,
а потом, чуть-чуть разжав О. зубы, затолкал его ей глубоко в рот.
Сэр Стивен долго не отпускал ее. О. чувствовала, как все больше набухает
заткнувший ей рот кляп. Она стала задыхаться. Слезы катились по ее
щекам. Чтобы войти в нее еще глубже, англичанин оперся коленями о диван
справа и слева от ее головы, и временами он почти садился ей на грудь. Так
и не кончив, он вытащил свой огромный пенис изо рта О. и встал. Халат,
однако, он запахивать не торопился.
-- Вы очень падки на мужчин, О., -- сказал он. -- Да, вы любите Рене, но
это еще ни о чем не говорит. Вы хотите всех мужчин, которые без ума от
вас. Знает ли Рене об этом? Понимает ли он, что отправляя вас в Руаси
или отдавая вас другим, он, тем самым, предоставляет вам полную свободу?
-- Я люблю Рене, -- ответила О.
-- Вы любите Рене, я верю, -- сказал сэр Стивен, -- но сейчас вы хотите
меня.
Да, это было правдой. Она жаждала его, но что скажет Рене, если
узнает об этом? Единственное, что ей оставалось -- это молчать. Молчать,
опустив глаза, ибо стоит только сэру Стивену заметить ее взгляд, как это
выдаст ее с головой. Притянув О. за плечи, он уложил ее на ковер.
О. лежала на спине, прижав к груди согнутые в коленях и широко
разведенные ноги. Он сел на диван и, взяв ее за бедра, развернул к
себе ягодицами. Она оказалась как раз напротив камина, и ее обнаженное
тело в отблесках пламени отсвечивало красным.
-- Ласкай себя, -- неожиданно сказал сэр Стивен, по-прежнему поддерживая
ее за ноги.
О. послушно протянула правую руку к своему лобку и нащупала пальцами
в складке губ уже чуть набухший гребешок плоти, размером с большую
горошину. Но дальше все ее существо воспротивилось и она, безвольно опустив
руку еле слышно прошептала:
-- Я не могу.
Она очень редко позволяла себе подобное, только когда находилась одна и в
своей постели. Но во взгляде сэра Стивена она прочитала настойчивый
приказ. Тогда, не в силах выдержать этого, О. повторила:
-- Я не могу, -- и смежила тяжелые веки.
Тут же перед ее глазами появилась старая, до боли знакомая, картина, и она
почувствовала, как тошнота подкатывает к горлу. Так бывало всякий раз,
стоило ей только вспомнить тот грязный гостиничный номер, себя
пятнадцатилетнюю и, развалившуюся в большом кожаном кресле, красавицу
Марион, которая закинув правую ногу на один подлокотник кресла и запрокинув
голову на другой, самозабвенно ласкала себя, издавая при этом короткие
негромкие стоны. Марион тогда рассказала ей, что однажды она вот так же
ласкала себя в своей конторе, когда неожиданно туда вошел ее шеф и,
естественно, застал ее за этим. О. бывала у Марион на работе и хорошо
помнила ее контору. Это была довольно большая пустая комната, с
бледно-зелеными стенами и окнами, смотрящими на север. Мебели там
было: стол, стул и кресло, предназначенное для посетителей. "И что ты
сделала? -- спросила О. -- Убежала?". "Нет, -- засмеявшись, ответила
Марион. -- Шеф запер дверь, подтащил кресло к окну и, сняв с меня трусики,
заставил начать все сначала."
О. была в восторге от Марион, но все же наотрез отказалась ласкать себя в
ее присутствии и поклялась в душе, что никогда и ни перед кем она не будет
этого делать. "Посмотрим, что ты скажешь, когда тебя попросит твой
возлюбленный," -- сказала Марион.
Рене ее никогда об этом не просил. А если бы попросил -- согласилась бы
она? Конечно, хотя от одной только мысли, что это могло бы вызвать у него
отвращение, сродни тому, что испытывала она наблюдая за Марион, ей
становилось не по себе. И вот теперь она должна это делать перед сэром
Стивеном. Казалось бы, ну что ей до него, до его возможного отвращения,
но нет -- не могла. И снова она прошептала:
-- Я не могу.
Сказано было очень тихо, но сэр Стивен услышал. Он отпустил ее,
поднялся с дивана и, запахнув халат, резким голосом приказал ей встать.
-- И это ваша покорность? -- рассерженно спросил он.
Он сжал левой рукой оба ее запястья, а правой со всего размаха влепил
ей пощечину. Она покачнулась и, не придержи он ее, рухнула бы на пол.
-- Встаньте на колени и внимательно слушайте меня, -- зловеще произнес
сэр Стивен. -- Боюсь, что ваш возлюбленный слишком плохо воспитал вас.
-- Для Рене я сделаю все, что угодно, -- тихо сказала она. -- А вы
путаете любовь и покорность. Вы можете подчинить меня себе, но ничто
не заставит меня полюбить вас.
Произнеся это, О. почувствовала, как поднимается в ней, разгоняя кровь,
волна неведомого ей доселе неуправляемого бунта. И она воспротивилась
своим же словам, своим обещаниям, своим согласиям, своей покорности. Она
презирала себя за свои наготу и пот, за свои дрожащие ноги и круги под
глазами, и, сжав зубы, яростно отбивалась от навалившегося на нее
англичанина.
Но он легко справился с ней и, поставив на колени, заставил ее упереться
локтями в пол. Потом он немного приподнял ее, взявшись за бедра, и единым
мощным толчком, разрывая плоть, вошел в отверстие между ее ягодицами.
Поначалу она пыталась сдерживать рвущийся из нее крик, но боль с каждым
новым толчком становилась все сильнее и вскоре она не выдержала. В ее крике
была и боль, и ненависть. Сэр Стивен это прекрасно понимал и, безжалостно
насилуя ее, заставлял кричать еще сильнее. Бунт был подавлен.
Когда все было кончено, он поднял ее и, прежде чем отослать, указал ей на
вытекающую из нее густую липкую жидкость -- это была окрашенная кровью
сперма. Ее анус являл собой сейчас развороченную кровоточащую рану.
Сэр Стивен предупредил О., что не собирается из-за таких пустяков
лишать себя удовольствия, и поэтому пусть она не надеется на его
милость. Потом он еще что-то говорил, но О. плохо слушала его -- она
вдруг поймала себя на той мысли, что ей хочется стать для этого мужчины
тем же, кем она была для Рене, и вызывать в нем, нечто большее, чем
простое плотское желание. Она, правда, не питала каких-то особых
чувств к сэру Стивену, но видя, что Рене любит его и готов ради него
при необходимости даже пожертвовать ею, собралась всячески угождать
ему. Что-то подсказывало ей, что Рене вольно или невольно, но будет
подражать отношению к ней сэра Стивена, и если это будет презрение, то
Рене, как бы он не любил ее, будет относиться к ней с тем же чувством.
В Руаси все было не так: там он был ее хозяином и от его отношения к
ней зависело то, как с ней будут обращаться остальные. Здесь же
хозяином был сэр Стивен, и О. хорошо понимала это. Она также понимала и
то, что он будет теперь ее единственным хозяином -- чтобы по этому
поводу не думал Рене, -- и она будет его рабыней. Глупо было надеяться на
его милость, но, может быть, ей удастся пробудить в нем нечто, похожее
на любовь? Она стояла перед ним, нагая, беззащитная, и молча ждала его
приказаний. Наконец он оставил свое кресло и велел ей следовать за ним.
Она -- на ней по прежнему были только туфли на высоком каблуке и
черные чулки -- поднялась вслед за ним по лестнице на второй этаж и
очутилась в отведенной ей комнате, настолько маленькой, что в ней
едва размещались стоявшая в дальнем углу кровать, туалетный столик и
стул. Рядом находилась комната побольше. Ее занимал сам сэр Стивен.
Соединялись комнаты общей ванной.
О. приняла ванну. Вытираясь, она заметила, что на полотенце остаются
розовые пятна. Потом она вернулась в свою комнату и забралась под одеяло.
Оконные шторы были открыты; за окном царила ночь. Перед тем как уйти к
себе, сэр Стивен подошел к О. и, так же, как тогда в баре ресторана, когда
он помог ей сойти с табурета, нежно поцеловал ей пальцы на левой руке. Этот
знак внимания был настолько странен и приятен, после только что учиненного
над ней варварского насилия, что О. заплакала.
Уснула она только под утро.
* * *
Проснулась она в одиннадцатом часу. Служанка -- пожилая мулатка -- принесла
ей кофе, приготовила ванну и подала одежду. Шуба, перчатки и сумочка
оказались там, где она их оставила -- на диване в салоне. Комната была
пуста; шторы на окнах открыты, жалюзи подняты. Сразу за окном виднелся
маленький и очень зеленый, точно аквариум, садик, поросший плющом и
остролистом.
О. уже надела шубу, когда служанка протянула ей письмо, оставленное для нее
сэром Стивеном. На конверте стояла только одна заглавная буква "О". Само же
письмо представляло из себя две написанных на листе белой бумаги строчки:
"Звонил Рене. В шесть часов он заедет за вами в агентство." Вместо подписи
стояла буква "S", и еще ниже шел постскриптум: "Хлыст приготовлен для
следующего раза".
О. осмотрелась: между двумя креслами, в которых вчера сидели Рене и сэр
Стивен, стоял сейчас небольшой столик, и на нем возле вазы, полной крупных
желтых роз, лежал длинный и тонкий кожаный хлыст. Служанка открыла ей
дверь. Положив письмо в сумочку, О. вышла. Во дворе ее ждала машина, и к
полудню О. уже была дома.
Значит, Рене звонил, но звонил не ей, а сэру Стивену. Она переоделась,
позавтракала и теперь, сидя перед зеркалом, медленно расчесывала волосы. В
агентстве она должна была быть в три часа. У нее еще оставалось время и
можно было не торопиться. Почему же не звонит Рене? Что ему утром сказал
сэр Стивен? О. вспомнила, как они обсуждали прямо при ней достоинство ее
тела. Это было так естественно для них, и они не выбирали выражений,
называя все с предельной откровенностью. Возможно, что она не очень хорошо
знала английский язык, но французские выражения, представлявшиеся ей
точными эквивалентами употребляемых ими слов, были очень грубыми и
|
BIGLIB
