 |
 |
Невский проспект
Автор "Николай Васильевич Гоголь"
Размер 73798 Байт
Страница 5 из 6
|
 |
многие из них, преподавая в казенных заведениях или приготовляя к казенным
заведениям, заводятся наконец кабриолетом и парою лошадей. Тогда круг их
становится обширнее; они достигают наконец до того, что женятся на
купеческой дочери, умеющей играть на фортепиано, с сотнею тысяч или около
того наличных и кучею брадатой родни. Однако ж этой чести они не прежде
могут достигнуть, как выслуживши, по крайней мере, до полковничьего чина.
Потому что русские бородки, несмотря на то что от них еще несколько
отзывается капустою, никаким образом не хотят видеть дочерей своих ни за
кем, кроме генералов или, по крайней мере, полковников. Таковы главные
черты этого сорта молодых людей. Но поручик Пирогов имел множество
талантов, собственно ему принадлежавших. Он превосходно декламировал стихи
из "Димитрия Донского" и "Горе от ума", имел особенное искусство пускать из
трубки дым кольцами так удачно, что вдруг мог нанизать их около десяти одно
на другое. Умел очень приятно рассказать анекдот о том, что пушка сама по
себе, а единорог сам по себе. Впрочем, оно несколько трудно перечесть все
таланты, которыми судьба наградила Пирогова. Он любил поговорить об актрисе
и танцовщице, но уже не так резко, как обыкновенно изъясняется об этом
предмете молодой прапорщик. Он был очень доволен своим чином, в который был
произведен недавно, и хотя иногда, ложась на диван, он говорил: "Ох, ох!
суета, все суета! что из этого, что я поручик?" - но втайне его очень
льстило это новое достоинство; он в разговоре часто старался намекнуть о
нем обиняком, и один раз, когда попался ему на улице какой-то писарь,
показавшийся ему невежливым, он немедленно остановил его и в немногих, но
резких словах дам заметить ему, что перед ним стоял поручик, а не другой
какой офицер. Тем более старался он изложить это красноречивее, что тогда
проходили мимо его две весьма недурные дамы. Пирогов вообще показывал
страсть ко всему изящному и поощрял художника Пискарева; впрочем, это
происходило, может быть, оттого, что ему весьма желалось видеть
мужественную физиономию свою на портрете. Но довольно о качествах Пирогова.
Человек такое дивное существо, что никогда не можно исчислить вдруг всех
его достоинств, и чем более в него всматриваешъся, тем более является новых
особенностей, и описание их было бы бесконечно.
Итак, Пирогов не переставал преследовать незнакомку, от времени до
времени занимая ее вопросами, на которые она отвечала резко, отрывисто и
какими-то неясными звуками. Они вошли темными Казанскими воротами в
Мещанскую улицу, улицу табачных и мелочных лавок, немцев-ремесленников и
чухонских нимф. Блондинка бежала скорее и впорхнула в ворота одного
довольно запачканного дома. Пирогов - за нею. Она взбежала по узенькой
темной лестнице и вошла в дверь, в которую тоже смело пробрался Пирогов. Он
увидел себя в большой комнате с черными стенами, с закопченным потолком.
Куча железных винтов, слесарных инструментов, блестящих кофейников и
подсвечников была на столе; пол был засорен медными и железными опилками.
Пирогов тотчас смекнул, что это была квартира мастерового. Незнакомка
порхнула далее в боковую дверь. Он было на минуту задумался, но, следуя
русскому правилу, решился идти вперед. Он вошел в комнату, вовсе не похожую
на первую, убранную очень опрятно, показывавшую, что хозяин был немец. Он
был поражен необыкновенно странным видом.
Перед ним сидел Шиллер, - не тот Шиллер, который написал "Вильгельма
Телля" и "Историю Тридцатилетней войны", но известный Шиллер, жестяных дел
мастер в Мещанской улице. Возле Шиллера стоял Гофман, - не писатель Гофман,
но довольно хороший сапожник с Офицерской улицы, большой приятель Шиллера.
Шиллер был пьян и сидел на стуле, топая ногою и говоря что-то с жаром. Все
это еще бы не удивило Пирогова, но удивило его чрезвычайно странное
положение фигур. Шиллер сидел, выставив свой довольно толстый нос и
поднявши вверх голову; а Гофман держал его за этот нос двумя пальцами и
вертел лезвием своего сапожнического ножа на самой его поверхности. Обе
особы говорили на немецком языке, и потому поручик Пирогов, который знал
по-немецки только "гут морген", ничего не мог понять из всей этой истории.
Впрочем, слова Шиллера заключались вот в чем.
"Я не хочу, мне не нужен нос! - говорил он, размахивая руками.- У меня
на один нос выходит три фунта табаку в месяц. И я плачу в русский скверный
магазин, потому что немецкий магазин не держит русского табаку, я плачу в
русский скверный магазин за каждый фунт по сорок копеек; это будет рубль
двадцать копеек; двенадцать раз рубль двадцать копеек - это будет
четырнадцать рублей сорок копеек. Слышишь, друг мой Гофман? на один нос
четырнадцать рублей сорок копеек! Да по праздникам я нюхаю рапе, потому что
я не хочу нюхать по праздникам русский скверный табак. В год я нюхаю два
фунта рапе, по два рубля фунт. Шесть да четырнадцать - двадцать рублей
сорок копеек на один табак. Это разбой! Я спрашиваю тебя, мой друг Гофман,
не так ли? - Гофман, который сам был пьян, отвечал утвердительно.- Двадцать
рублей сорок копеек! Я швабский немец; у меня есть король в Германии. Я не
хочу носа! режь мне нос! вот мой нос!"
И если бы не внезапное появление поручика Пирогова, то, без всякого
сомнения, Гофман отрезал бы ни за что ни про что Шиллеру нос, потому что он
уже привел нож свой в такое положение, как бы хотел кроить подошву.
Шиллеру показалось очень досадно, что вдруг незнакомое, непрошеное
лицо так некстати ему помешало. Он, несмотря на то что был в упоительном
чаду пива и вина, чувствовал, что несколько неприлично в таком виде и при
таком действии находиться в присутствии постороннего свидетеля. Между тем
Пирогов слегка наклонился и с свойственною ему приятностию сказал:
- Вы извините меня...
- Пошел вон! - отвечал протяжно Шиллер.
Это озадачило поручика Пирогова. Такое обращепие ему было совершенно
ново. Улыбка, слегка было показавшаяся на его лице, вдруг пропала. С
чувством огорченного достоинства он сказал:
- Мне странно, милостивый государь... вы, верно, не заметили...я
офицер...
- Что такое офицер! Я - швабский немец. Мой сам (при этом Шиллер
ударил кулаком по столу) будет офицер: полтора года юнкер, два года
поручик, и я завтра сейчас офицер. Но я не хочу служить. Я с офицером
сделает этак: фу! - при этом Шиллер подставил ладонь и фукнул на нее.
Поручик Пирогов увидел, что ему больше ничего не оставалось, как
только удалиться; однако ж такое обхождение, вовсе не приличное его званию,
ему было неприятно. Он несколько раз останавливался на лестнице, как бы
желая собраться с духом и подумать о том, каким бы образом дать
почувствовать Шиллеру его дерзость. Наконец рассудил, что Шиллера можно
извинить, потому что голова его была наполнена пивом; к тому же
представилась ему хорошенькая блондинка, и он решился предать это забвению.
На другой день поручик Пирогов рано поутру явился в мастерской жестяных дел
мастера. В передней комнате встретила его хорошенькая блондинка и довольно
суровым голосом, который очень шел к ее личику, спросила:
- Что вам угодно?
- А, здравствуйте, моя миленькая! вы меня не узнали? плутовочка, какие
хорошенькие глазки! - при этом поручик Пирогов хотел очень мило поднять
пальцем ее подбородок.
Но блондинка произнесла пугливое восклицание и с тою же суровостью
спросила:
- Что вам угодно?
- Вас видеть, больше ничего мне не угодно, - произнес поручик Пирогов,
довольно приятно улыбаясь и подступая ближе; но, заметив, что пугливая
блондинка хотела проскользнуть в дверь, прибавил: - Мне нужно, моя
миленькая, заказать шпоры. Вы можете мне сделать шпоры? хотя для того,
чтобы любить вас, вовсе не нужно шпор, а скорее бы уздечку. Какие миленькие
ручки!
Поручик Пирогов всегда бывал очень любезен в изъяснениях подобного
рода.
- Я сейчас позову моего мужа, - вскрикнула немка и ушла, и чрез
несколько минут Пирогов увидел Шиллера, выходившего с заспанными глазами,
едва очнувшегося от вчерашнего похмелья. Взглянувши на офицера, он
припомнил, как в смутном сне, происшествие вчерашнего дня. Он ничего не
помнил в таком виде, в каком было, но чувствовал, что сделал какую-то
глупость, и потому принял офицера с очень суровым видом.
- Я за шпоры не могу взять меньше пятнадцати рублей, - произнес он,
желая отделаться от Пирогова, потому что ему, как честному немцу, очень
совестно было смотреть на того, кто видел его в неприличном положении.
Шиллер любил пить совершенно без свидетелей, с двумя, тремя приятелями, и
запирался на это время даже от своих работников.
- Зачем же так дорого? - ласково сказал Пирогов.
- Немецкая работа, - хладнокровно произнес Шиллер, поглаживая
подбородок. - Русский возьмется сделать за два рубля.
- Извольте, чтобы доказать, что я вас люблю и желаю с вами
познакомиться, я плачу пятнадцать рублей.
Шиллер минуту оставался в размышлении: ему, как честному немцу,
сделалось немного совестно. Желая сам отклонить его от заказывания, он
объявил, что раньше двух недель не может сделать. Но Пирогов без всякого
прекословия изъявил совершенное согласие.
Немец задумался и стал размышлять о том, как бы лучше сделать свою
работу, чтобы она действительно стоила пятнадцать рублей. В это время
блондинка вошла в мастерскую и начала рыться на столе, уставленном
кофейниками. Поручик воспользовался задумчивостью Шиллера, подступил к ней
и пожал ручку, обнаженную до самого плеча. Это Шиллеру очень не
понравилось.
- Мейн фрау! - закричал он.
- Вас волен зи дох? - отвечала блондинка.
- Гензи на кухня!1
----
1 - Моя жена! - Что вам угодно? - Ступайте на кухню! (искаженное нем.
- Meine Frau! - Was wollen sie doch? - Gehen sie in die Kuche!).
Блондинка удалилась.
- Так через две недели? - сказал Пирогов.
- Да, через две недели, - отвечал в размышлении Шиллер, - у меня
теперь очень много работы.
- До свидания! я к вам зайду.
- До свидания, - отвечал Шиллер, запирая за ним дверь.
Поручик Пирогов решился не оставлять своих исканий, несмотря на то что
немка оказала явный отпор. Он не мог понять, чтобы можно было ему
противиться, тем более что любезность его и блестящий чин давали полное
право на внимание. Надобно, однако же, сказать и то, что жена Шиллера, при
всей миловидности своей, была очень глупа. Впрочем, глупость составляет
особенную прелесть в хорошенькой жене. По крайней мере, я знал много мужей.
которые в восторге от глупости своих жен и видят в ней все признаки
младенческой невинности. Красота производит совершенные чудеса. Все
душевные недостатки в красавице, вместо того чтобы произвести отвращение,
становятся как-то необыкновенно привлекательны; самый порок дышит в них
миловидностью; но исчезни она - и женщине нужно быть в двадцать раз умнее
мужчины, чтобы внушить к себе если не любовь, то, по крайней мере,
уважение. Впрочем, жена Шиллера, при всей глупости, была всегда верна своей
|
