 |
 |
Хозяйка
Автор "Федор Михайлович Достоевский"
Размер 155354 Байт
Страница 3 из 12
|
 |
доискаться смысла в том, что читал уже несколько раз. В нетерпении он
отбросил книгу и опять попробовал было прибирать свои пожитки; наконец взял
фуражку, надел шинель и вышел на улицу. Идя наудачу, не видя дороги, он все
старался, по возможности, сосредоточиться духом, свести свои разбитые мысли
и хоть немного рассудить о своем положения. Но усилие только повергало его
в страдание, в пытку. Озноб и жар овладевали им попеременно, и по временам
сердце начинало вдруг стучать так, что приходилось прислоняться к стене.
"Нет, лучше смерть, - думал он, - лучше смерть", - шептал он воспаленными,
дрожащими губами, мало думая о том, что говорит. Он ходил очень долго;
наконец, почувствовав, что промок до костей, и заметив в первый раз, что
дождь идет ливнем, воротился домой. Неподалеку от дома он увидел своего
дворника. Ему показалось, что татарин несколько времени пристально и с
любопытством смотрел на него и потом пошел своею дорогою, когда заметил,
что его увидали.
- Здравствуй, - сказал Ордынов, нагнав его. - Как тебя зовут?
- Дворник зовут, - отвечал тот, скаля зубы.
- Ты давно здесь дворником?
- Давно.
- Хозяин мой мещанин?
- Мещанин, коли сказывал.
- Что ж он делает?
- Больна; живет, бога молит, - вот.
- А это жена его?
- Какая жена?
- Что с ним живет?
- Жена, коли сказывал. Прощай, барин.
Татарин тронул шапку и вошел в конуру свою.
Ордынов вошел в свою квартиру. Старуха, шамкая и что-то ворча про
себя, отворила ему дверь, опять заперла ее на щеколду и полезла на печь, на
которой доживала свой век. Уже смеркалось. Ордынов пошел достать огня и
увидел, что дверь к хозяевам заперта на замок. Он кликнул старуху, которая,
приподнявшись на локоть, зорко смотрела на него с печки, казалось
раздумывая, что бы ему нужно было у хозяйского замка; она молча сбросила
ему пачку спичек. Он воротился в комнату и принялся опять, в сотый раз, за
свои вещи и книги. Но мало-помалу, недоумевая, что с ним делается, присел
на лавку, и ему показалось, что он заснул. По временам приходил он в себя и
догадывался, что сон его был не сон, а какое-то мучительное, болезненное
забытье. Он слышал, как стукнула дверь, как отворилась она, и догадался,
что это воротились хозяева от вечерни. Тут ему пришло в голову, что нужно
было пойти к ним зачем-то. Он привстал, и показалось что он уже идет к ним,
но оступился и упал на кучу дров, брошенных старухою среди комнаты. Тут он
совершенно забылся и, раскрыв глаза после долгого-долгого времени, с
удивлением заметил, что лежит на той же лавке, так, как был, одетый, и что
над ним с нежною заботливостью склонялось лицо женщины, дивно прекрасное и
как будто все омоченное тихими, материнскими слезами. Он слышал, как
положили ему под голову подушку и одели чем-то теплым и как чья-то нежная
рука легла на горячий лоб его. Он хотел поблагодарить, он хотел взять эту
руку, поднести к запекшимся губам своим, омочить ее слезами и целовать,
целовать целую вечность. Ему хотелось что-то много сказать, но что такое -
он сам не знал того; ему захотелось умереть в эту минуту. Но руки его были
как свинцовые и не двигались; он как будто онемел и слышал только, как
разлетается кровь его по всем жилам, как будто приподымая его на постели.
Кто-то дал ему воды... Наконец он впал в беспамятство.
Он проснулся поутру часов в восемь. Солнце сыпало золотым снопом лучи
свои сквозь зеленые, заплесневелые окна его комнаты; какое-то отрадное
ощущение нежило все члены больного. Он был спокоен и тих, бесконечно
счастлив. Ему казалось, что кто-то был сейчас у его изголовья. Он
проснулся, заботливо ища вокруг себя это невидимое существо; ему так
хотелось обнять своего друга и сказать первый раз в жизни: "Здравствуй,
добрый день тебе, мой милый".
- Как же ты долго спишь! - сказал нежный женский голос. Ордынов
оглянулся, и к нему склонилось с приветливою и светлою, как солнце, улыбкою
лицо красавицы хозяйки его.
- Как ты долго был болен, - говорила она, - полно, вставай; что
неволишь себя? Волюшка хлеба слаще, солнца краше. Вставай, голубь мой,
вставай.
Ордынов схватил и крепко сжал ее руку. Ему казалось, что он все еще
видит сон.
- Подожди, я тебе чаю готовила; хочешь чаю? Захоти; тебе лучше будет.
Я сама хворала и знаю.
- Да, дай мне пить, - сказал Ордынов слабым голосом и стал на ноги. Он
еще был очень слаб. Озноб пробежал по спине его, все члены его болели и как
будто были разбиты. Но на сердце его было ясно, и лучи солнца, казалось,
согревали его какою-то торжественною, светлою радостью. Он чувствовал, что
новая, сильная, невидимая жизнь началась для него. Голова его слегка
закружилась.
- Ведь тебя зовут Васильем? - спросила она, - я иль ослышалась, иль,
сдается, тебя хозяин так вчера назвал.
- Да, Василий. А тебя как зовут? - сказал Ордынов, приближаясь к ней и
едва устояв на ногах. Он покачнулся. Она схватила его за руки, поддержала и
засмеялась.
- Меня Катериной, - сказала она, смотря ему в глаза своими, большими,
ясными, голубыми глазами. Оба держали друг друга за руки.
- Ты мне хочешь что-то сказать? - проговорила она наконец.
- Не знаю, - отвечал Ордынов. У него помутилось зрение.
- Видишь какой. Полно, голубь мой, полно; не горюй, не тужи; садись
сюда, к солнцу, за стол; сиди смирно, а за мной не ходи, - прибавила она,
видя, что молодой человек сделал движение, как будто удерживая ее, - я
сейчас сама к тебе буду; успеешь на меня наглядеться. - Через минуту она
принесла чаю, поставила на стол и села напротив его.
- На, напейся, - сказала она. - Что, болит твоя голова?
- Нет, теперь не болит, - сказал он. - Не знаю, может быть, и болит...
я не хочу... полно, полно !.. Я и не знаю, что со мною, - говорил он,
задыхаясь и отыскав наконец ее руку, - будь здесь, не уходи от меня; дай,
дай мне опять твою руку... У меня в глазах темнеет; я на тебя как на солнце
смотрю, - сказал он, как будто отрывая от сердца слова свои, замирая от
восторга, когда их говорил. Рыдания сдавливали ему горло.
- Бедный какой! Знать, не жил ты с человеком хорошим. Ты
один-одинешенек; нет у тебя родичей?
- Нет никого; я один... ничего, пусть! теперь лучше... хорошо мне
теперь! - говорил Ордынов, будто в бреду. Комната как будто ходила кругом
него.
- Я сама много лет людей не видала. Ты так глядишь на меня... -
проговорила она после минутного молчания.
- Ну... что же?
- Как будто греют тебя мои очи! Знаешь, когда любишь кого... Я тебя с
первых слов в сердце мое приняла. Заболеешь, опять буду ходить за тобой.
Только ты не болей, нет. Встанешь, будем жить, как брат и сестра. Хочешь?.
Ведь сестру трудно нажить, как бог родив не дал.
- Кто ты? откуда ты? - проговорил Ордынов слабым голосом.
- Я не здешняя... что тебе! Знаешь, люди рассказывают, как жили
двенадцать братьев в темном лесу и как заблудилась в том лесу красная
девица. Зашла она к ним и прибрала им все в доме, любовь свою на всем
положила. Пришли братья и спознали, что сестрица у них день прогостила.
Стали ее выкликать, она к ним вышла. Нарекли ее все сестрой, дали ей
волюшку, и всем она была ровня. Знаешь ли сказку?
- Знаю, - прошептал Ордынов.
- Жить хорошо; любо ль тебе на свете жить?
- Да, да; век жить, долго жить, - отвечал Ордынов.
- Не знаю, - сказала задумчиво Катерина, - я бы и смерти хотела.
Хорошо жизнь любить и добрых людей любить, да... Смотри, ты опять, как
мука, побелел!
- Да, голова кругом ходит...
- Постой, я тебе мою постель принесу и подушку - другую; здесь и
постелю. Заснешь, обо мне приснится; недуг отойдет. Наша старуха тоже
больна...
Она еще говорила, как уже начала готовить постель, по временам с
улыбкой смотря через плечо на Ордынова.
- Сколько у тебя книг! - сказала она, сдвигая сундук.
Она подошла к нему, схватила его правой рукой, подвела к постели,
уложила и одела одеялом.
- Говорят, книги человека портят, - говорила она, задумчиво покачивая
головою. - Ты любишь в книгах читать?
- Да, - отвечал Ордынов, не зная, спит он или нет, и крепче сжимая
руку Катерины, чтоб уверить себя, что не спит.
- У хозяина моего много книг; видишь какие! он говорит, что
божественные. Он мне все читает из них. Я потом тебе покажу; ты мне
расскажешь после, что он мне в них все читает?
- Расскажу, - прошептал Ордынов, неотступно смотря на нее.
- Ты любишь молиться? - спросила она после минутного молчания. -
Знаешь что? Я все боюсь, все боюсь...
Она не договорила, казалось размышляя о чем-то. Ордынов поднес наконец
ее руку к губам своим.
- Что ты мою руку целуешь? (И щеки ее слегка заалели.) На, целуй ее, -
продолжала она, смеясь и подавая ему обе руки; потом высвободила одну и
приложила ее к горячему лбу его, потом стала расправлять и приглаживать его
волосы. Она краснела более и более; наконец, присела на полу у постели его
и приложила свою щеку к его щеке; теплое, влажное дыхание ее шелестило по
его лицу... Вдруг Ордынов почувствовал, что горячие слезы градом полились
из ее глаз и падали, как растопленный свинец, на его щеки. Он слабел более
и более; он уже не мог двинуть рукою. В это время раздался стук в дверь и
загремела задвижка. Ордынов еще мог слышать, как старик, его хозяин, вошел
за перегородку. Он слышал потом, что Катерина привстала, не спеша и не
смущаясь, взяла свои книги, слышал, как она перекрестила его уходя; он
закрыл глаза. Вдруг горячий, долгий поцелуй загорелся на воспаленных губах
его, как будто ножом его ударили в сердце. Он слабо вскрикнул и лишился
чувств...
Потом началась для него какая-то странная жизнь.
Порой, в минуту неясного сознания, мелькало в уме его, что он осужден
жить в каком-то длинном, нескончаемом сне, полном странных, бесплодных
тревог, борьбы и страданий. В ужасе он старался восстать против рокового
фатализма, его гнетущего, и в минуту напряженной, самой отчаянной борьбы
какая-то неведомая сила опять поражала его, и он слышал, чувствовал ясно,
как он снова теряет память, как вновь непроходимая, бездонная темень
разверзается перед ним и он бросается в нее с воплем тоски и отчаяния.
Порой мелькали мгновения невыносимого, уничтожающего счастья, когда
жизненность судорожно усиливается во всем составе человеческом, яснеет
прошедшее, звучит торжеством, весельем настоящий светлый миг и снится наяву
неведомое грядущее; когда невыразимая надежда падает живительной росой на
душу; когда хочешь вскрикнуть от восторга; когда чувствуешь, что немощна
плоть пред таким гнетом впечатлений, что разрывается вся нить бытия, и
когда вместе с тем поздравляешь всю жизнь свою с обновлением и
воскресением. Порой он опять впадал в усыпление, и тогда все, что случилось
с ним в последние дни, снова повторялось и смутным, мятежным роем проходило
в уме его; но видение представлялось ему в странном, загадочном виде. Порой
больной забывал, что с ним было, и удивлялся, что он не на старой квартире,
не у старой хозяйки своей. Он недоумевал, отчего старушка не подходила, как
бывало всегда в поздний сумеречный час, к потухавшей печке, обливавшей по
временам слабым, мерцающим заревом весь темный угол комнаты, и в ожидании,
как погаснет огонь, не грела, по привычке, своих костлявых, дрожащих рук на
замиравшем огне, всегда болтая и шепча про себя, и изредка в недоумении
поглядывала на него, чудного жильца своего, которого считала помешанным от
долгого сидения за книгами. Другой раз он вспоминал, что переехал на другую
квартиру; но как это сделалось, что с ним было и зачем пришлось переехать,
он не знал того, хотя замирал весь дух его в беспрерывном, неудержимом
стремлении... Но куда, что звало и мучило его и кто бросил этот невыносимый
пламень, душивший, пожиравший всю кровь его? - он опять не знал и не
помнил. Часто жадно ловил он руками какую-то тень, часто слышались ему
шелест близких, легких шагов около постели его и сладкий, как музыка, шепот
чьих-то ласковых, нежных речей; чье-то влажное, порывистое дыхание
скользило по лицу его, и любовью потрясалось все его существо; чьи-то
горючие слезы жгли его воспаленные щеки, и вдруг чей-то поцелуй, долгий,
нежный, впивался в его губы; тогда жизнь его изнывала в неугасимой муке;
казалось, все бытие, весь мир останавливался, умирал на целые века кругом
него и долгая, тысячелетняя ночь простиралась над всем...
То как будто наступали для него опять его нежные, безмятежно прошедшие
годы первого детства, с их светлою радостию, с неугасимым счастием, с
первым сладостным удивлением к жизни, с роями светлых духов, вылетавших
из-под каждого цветка, который срывал он, игравших с ним на тучном зеленом
лугу перед маленьким домиком, окруженным акациями, улыбавшихся ему из
|
