 |
 |
Хозяйка
Автор "Федор Михайлович Достоевский"
Размер 155354 Байт
Страница 4 из 12
|
 |
хрустального необозримого озера, возле которого просиживал он по целым
часам, прислушиваясь, как бьется волна о волну, и шелестивших кругом него
крыльями, любовно усыпая светлыми, радужными сновидениями маленькую его
колыбельку, когда его мать, склоняясь над нею, крестила, целовала и баюкала
его тихою колыбельною песенкой в долгие, безмятежные ночи. Но тут вдруг
стало являться одно существо, которое смущало его каким-то недетским
ужасом, которое вливало первый медленный яд горя и слез в его жизнь; он
смутно чувствовал, как неведомый старик держит во власти своей все его
грядущие годы, и, трепеща, не мог он отвести него глаз своих. Злой старик
за ним следовал всюду. Он выглядывал и обманчиво кивал ему головою из-под
каждого куста в роще, смеялся и дразнил его, воплощался в каждую куклу
ребенка, гримасничая и хохоча в руках его, как злой, скверный гном; он
подбивал на него каждого из его бесчеловечных школьных товарищей или,
садясь с малютками на школьную скамью, гримасничая, выглядывал из-под
каждой буквы его грамматики. Потом, во время сна, злой старик садился у его
изголовья... Он отогнал рои светлых духов, шелестивших своими золотыми и
сапфирными крыльями кругом его колыбели, отвел от него навсегда его бедную
мать и стал по целым ночам нашептывать ему длинную, дивную сказку,
невнятную для сердца дитяти, но терзавшую, волновавшую его ужасом и
недетскою страстью. Но злой старик не слушал рыданий и просьб и все
продолжал ему говорить, покамест он не впадал в оцепенение, в беспамятство.
Потом малютка просыпался вдруг человеком; невидимо и неслышно пронеслись
над ним целые годы. Он вдруг сознавал свое настоящее положение, вдруг стал
понимать, что он одинок и чужд всему миру, один в чужом углу, меж
таинственных, подозрительных людей, между врагов, которые все собираются и
шепчутся по углам его темной комнаты и кивают старухе, сидевшей у огня на
корточках, нагревавшей свои дряхлые, старые руки и указывавшей им на него.
Он впадал в смятение, в тревогу; ему все хотелось узнать, кто таковы эти
люди, зачем они здесь, зачем он сам в этой комнате, и догадывался, что
забрел в какой-то темный, злодейский притон, будучи увлечен чем-то могучим,
но неведомым, не рассмотрев прежде, кто и каковы жильцы и кто именно его
хозяева. Его начинало мучить подозрение, - и вдруг среди ночной темноты
опять началась шепотливая, длинная сказка, и начала ее тихо, чуть внятно,
про себя, какая-то старуха, печально качая перед потухавшим огнем своей
белой, седой головой. Но - и опять ужас нападал на него: сказка воплощалась
перед ним в лица и формы. Он видел, как все, начиная с детских, неясных
грез его, все мысли и мечты его, все, что он выжил жизнью, все, что вычитал
в книгах, все, об чем уже и забыл давно, все одушевлялось, все
складывалось, воплощалось, вставало перед ним в колоссальных формах и
образах, ходило, роилось кругом него; видел, как раскидывались перед ним
волшебные, роскошные сады, как слагались и разрушались в глазах его целые
города, как целые кладбища высылали ему своих мертвецов, которые начинали
жить сызнова, как приходили, рождались и отживали в глазах его целые
племена и народы, как воплощалась, наконец, теперь, вокруг болезненного
одра его, каждая мысль его, каждая бесплотная греза, воплощалась почти в
миг зарождения; как, наконец, он мыслил не бесплотными идеями, а целыми
мирами, целыми созданиями, как он носился, подобно пылинке, во всем злом
бесконечном, странном, невыходимом мире и как вся эта жизнь, своею мятежною
независимостью, давит, гнетет его и преследует его вечной, бесконечной
иронией; он слышал, как он умирает, разрушается в пыль и прах, без
воскресения, на веки веков; он хотел бежать, но не было угла во всей
вселенной, чтоб укрыть его. Наконец, в припадке отчаяния, он напряг свои
силы, вскрикнул и проснулся...
Он проснулся, весь облитый холодным, ледяным потом. Кругом него стояла
мертвая тишина; была глубокая ночь. Но все ему казалось, что где-то
продолжается его дивная сказка, что чей-то хриплый голос действительно
заводит долгий рассказ о чем-то как будто ему знакомом. Он слышал, что
говорят про темные леса, про каких-то лихих разбойников, про какого-то
удалого молодца, чуть-чуть не про самого Стеньку Разина, про веселых пьяниц
бурлаков, про одну красную девицу и про Волгу-матушку. Не сказка ли это?
наяву ли он слышит ее? Целый час пролежал он, открыв глаза, не шевеля ни
одним членом, в мучительном оцепенении. Наконец он привстал осторожно и с
веселием ощутил в себе силу, не истощившуюся в лютой болезни. Бред прошел,
начиналась действительность. Он заметил, что еще был одет так, как был во
время разговора с Катериной, и что, следовательно, немного времени прошло с
того утра, как она ушла от него. Огонь решимости пробежал по его жилам.
Машинально отыскал он руками большой гвоздь, вбитый для чего-то в верху
перегородки, возле которой постлали постель его, схватился за него и,
повиснув на нем всем телом, кое-как добрался до щели, из которой выходил
едва заметный свет в его комнату. Он приложил глаз к отверстию и стал
глядеть, едва переводя дух от волнения.
В углу хозяйской каморки стояла постель, перед постелью стол, покрытый
ковром, заваленный книгами большой старинной формы, в переплетах,
напоминавших священные книги. В углу стоял образ, такой же старинный, как и
в его комнате; перед образом горела лампада. На постели лежал старик Мурин,
больной, изможденный страданием и бледный как полотно, закрытый меховым
одеялом. На коленях его была раскрытая книга. На скамье возле постели
лежала Катерина, охватив рукою грудь старика и склонившись к нему на плечо
головою. Она смотрела на него внимательными, детски-удивленными глазами и,
казалось, с неистощимым любопытством, замирая от ожидания, слушала то, что
ей рассказывал Мурин. По временам голос рассказчика возвышался, одушевление
отражалось на бледном лице его; он хмурил брови, глаза его начинали
сверкать, и Катерина, казалось, бледнела от страха и волнения. Тогда что-то
похожее на улыбку являлось на лице старика, и Катерина начинала тихо
смеяться. Порой слезы загорались в глазах ее; тогда старик нежно гладил ее
по голове, как ребенка, и она еще крепче обнимала его своею обнаженною,
сверкающею, как снег, рукою и еще любовнее припадала к груди его.
По временам Ордынов думал, что все это еще сон, даже был в этом
уверен; но кровь ему бросилась в голову, и жилы напряженно, с болью, бились
на висках его. Он выпустил гвоздь, встал с постели и, качаясь, пробираясь,
как лунатик, сам не понимая своего побуждения, вспыхнувшего целым пожаром в
крови его, подошел к хозяйским дверям и с силой толкнулся в них; ржавая
задвижка отлетела разом, и он вдруг с шумом и треском очутился среди
хозяйской спальни. Он видел, как вся вспорхнулась и вздрогнула Катерина,
как злобно засверкали глаза старика из-под тяжело сдавленных вместе бровей
и как внезапно ярость исказила все лицо его. Он видел, как старик, не
спуская с него своих глаз, блуждающей рукой наскоро ищет ружье, висевшее на
стене; видел потом, как сверкнуло дуло ружья, направленное неверной,
дрожащей от бешенства рукой прямо в грудь его... Раздался выстрел, раздался
потом дикий, почти нечеловеческий крик, и когда разлетелся дым, страшное
зрелище поразило Ордынова. Дрожа всем телом, он нагнулся над стариком.
Мурин лежал на полу; его коробило в судорогах, лицо его было искажено в
муках, и пена показывалась на искривленных губах его. Ордынов догадался,
что несчастный был в жесточайшем припадке падучей болезни. Вместе с
Катериной он бросился помогать ему...
III
Вся ночь прошла в тревоге. На другой день Ордынов вышел рано поутру,
несмотря на свою слабость и на лихорадку, которая все еще не оставляла его.
На дворе он опять встретил дворника. В этот раз татарин еще издали
приподнял фуражку и с любопытством поглядел на него. Потом, как будто
опомнясь, принялся за свою метлу, искоса взглядывая на медленно
приближавшегося Ордынова.
- Что? ты ничего не слыхал ночью? - спросил Ордынов.
- Да, слыхал.
- Что это за человек? кто он такой?
- Сама нанимала, сама и знай; а моя чужая.
- Да будешь ли ты когда говорить! - закричал Ордынов вне себя от
припадка какой-то болезненной раздражительности.
- А моя что сделала? Виновата твоя, - твоя жильцов пугала. Внизу
гробовщик жил: он глух, а все слышал, и баба его глухая, и та слышала. А на
другом дворе, хоть и далеко, а тоже слышала - вот. Я к надзирателю пойду.
- Я сам туда же пойду, - отвечал Ордынов и пошел к воротам.
- А хоть как хошь; сама нанимала... Барин, барин, постой!
Ордынов оглянулся; дворник из учтивости тронул за шапку.
- Ну!
- Коль пойдешь, я к хозяину пойду.
- Что ж?
- Лучше съезжай.
- Ты глуп, - проговорил Ордынов и опять пошел было прочь.
- Барин, барин, постой! - Дворник опять тронул за шапку и оскалил
зубы.
- Слушай, барин: ты сердце держи; за что бедного гнать? Бедного гонять
- грех. Бог не велит - слышь?
- Слушай же и ты: вот возьми это. Ну, кто ж он таков?
- Кто таков?
- Да.
- Я и без денег скажу.
Тут дворник взял метлу, махнул раз-два, потом остановился, внимательно
и важно посмотрев на Ордынова.
- Ты барин хороший. А не хошь жить с человеком хорошим, как хошь; моя
вот как сказала.
Тут татарин посмотрел еще выразительнее и, как будто осердясь, опять
принялся за метлу. Показав наконец вид, что кончил какое-то дело, он
таинственно подошел к Ордынову и, сделав какой-то очень выразительный жест,
произнес:
- Она вот что !
- Чего? Как?
- Ума нет.
- Что?
- Улетела. Да! улетела! - повторил он еще более таинственным тоном. -
Она больна. У него барка была, большая была, и другая была, и третья была,
по Волге ходила, а я сам из Волги; еще завод была, да сгорела, и он без
башка.
- Он помешанный?
- Ни!.. Ни! - отвечал с расстановкой татарин. - Не мешана. Он умный
человек. Она все знает, книжка много читала, читала, читала, все читала и
другим правда сказывала. Так, пришла кто: два рубля, три рубля, сорок
рубля, а не хошь, как хошь; книжка посмотрит, увидит и всю правду скажет. А
деньга на стол, тотчас на стол - без деньга ни!
Тут татарин, с излишком сердца входивший в интересы Мурина, даже
засмеялся от радости.
- Что ж, он колдовал, гадал кому-нибудь?
- Гм... - промычал дворник, скоро кивнув головою, - она правду
сказывала. Она бога молит, много молит. А то так, находит на него.
Тут татарин опять повторил свой выразительный жест.
В эту минуту кто-то кликнул дворника с другого двора, а вслед затем
показался какой-то маленький, согбенный, седенький человек в тулупе. Он шел
кряхтя, спотыкаясь, смотрел в землю и что-то нашептывал про себя. Можно
было подумать, что он от старости выжил из ума.
- Хозяева, хозяева! - прошептал впопыхах дворник, наскоро кивнув
годовою Ордынову, и, сорвав шапку, бросился бегом к старичку, которого лицо
было как-то знакомо Ордынову; по крайней мере он где-то встретил его очень
недавно. Сообразив, впрочем, что тут нет ничего удивительного, он пошел со
двора. Дворник показался ему мошенником и наглецом первой руки. "Бездельник
точно торговался со мной! - думал он, - бог знает что тут такое!"
Он уже произнес это на улице.
Мало-помалу его начали одолевать другие мысли. Впечатление было
неприятное: день серый и холодный, порхал снег. Молодой человек чувствовал,
как озноб снова начинает ломать его; чувствовал тоже, что как будто земля
начинала под ним колыхаться. Вдруг один знакомый голос неприятно
сладеньким, дребезжащим тенором пожелал ему доброго утра.
- Ярослав Ильич! - сказал Ордынов.
Перед ним стоял бодрый, краснощекий человек, с виду лет тридцати,
невысокого роста, с серенькими маслеными глазками, с улыбочкой, одетый...
как и всегда бывает одет Ярослав Ильич. и приятнейшим образом протягивал
ему руку. Ордынов познакомился с Ярославом Ильичом тому назад ровно год
совершенно случайным образом, почти на улице. Очень легкому знакомству
способствовала, кроме случайности, необыкновенная наклонность Ярослава
Ильича отыскивать всюду добрых, благородных людей, прежде всего
образованных и по крайней мере талантом и красотою обращения достойных
принадлежать высшему обществу. Хотя Ярослав Ильич имел чрезвычайно
сладенький тенор, но даже в разговорах с искреннейшими друзьями в настрое
его голоса проглядывало что-то необыкновенно светлое, могучее и
повелительное, не терпящее никаких отлагательств, что было, может быть,
следствием привычки.
- Каким образом? - вскрикнул Ярослав Ильич с выражением искреннейшей,
восторженной радости.
- Я здесь живу.
- Давно ли? - продолжал Ярослав Ильич, подымая ноту все выше и выше. -
И я не знал этого! Но я с вами сосед! Я теперь уже в здешней части. Я уже
|
