 |
-- Милости просим, -- сказал хозяин, вылезая за ним;
тотчас достал платяную щетку и принялся ловко обчищать
мигающего Цинцинната, деликатно сдерживая и смягчая движение
там, где могло быть чувствительно. При этом он, сгибаясь, будто
опутывая его чем, ходил вокруг Цинцинната, который стоял
совершенно неподвижно, пораженный одной необыкновенно простой
мыслью, пораженный, вернее, не самой мыслью, -- а тем, что она
не явилась ему раньше.
-- А я, разрешите, сделаю так, -- произнес м-сье Пьер и
стянул с себя пыльную фуфайку; на мгновение, как бы невзначай,
напряг руку, косясь на бирюзово-белый бицепс и распространяя
свойственное ему зловоние. Вокруг левого соска была находчивая
татуировка -- два зеленых листика, -- так что самый сосок
казался бутоном розы (из марципана и цуката). --
Присаживайтесь, прошу, -- сказал он, надевая халат в ярких
разводах; -- чем богат, тем и рад. Мой номер, как видите, почти
не отличается от вашего. Я только держу его в чистоте и
украшаю... украшаю, чем могу. (Он слегка задохнулся, вроде как
от волнения.)
Украшаю. Аккуратно выставил малиновую цифру стенной
календарь с акварельным изображением крепости при заходящем
солнце. Одеяло, сшитое из разноцветных ромбов, прикрывало
койку. Над ней кнопками были прикреплены снимки игрового жанра
и висела кабинетная фотография м-сье Пьера; из-за края рамы
выпускал гофрированные складки бумажный веерок. На столе лежал
крокодиловый альбом, золотился циферблат дорожных часов, и над
блестящим ободком фарфорового стакана с немецким пейзажем
глядели в разные стороны пять-шесть бархатистых анютиных
глазок. В углу камеры был прислонен к стене большой футляр,
содержавший, казалось, музыкальный инструмент.
-- Я чрезвычайно счастлив вас видеть у себя, -- говорил
м-сье Пьер, прогуливаясь взад и вперед и каждый раз проходя
сквозь косую полосу солнца, в которой еще играла известковая
пыль. -- Мне кажется, что за эту неделю мы с вами так
подружились, как-то так хорошо, тепло сошлись, как редко
бывает. Вас, я вижу, интересует, что внутри? Вот дайте (он
перевел дух), дайте договорить, и тогда покажу вам...
-- Наша дружба, -- продолжал, разгуливая и слегка
задыхаясь, м-сье Пьер, -- наша дружба расцвела в тепличной
атмосфере темницы, где питалась одинаковыми тревогами и
надеждами. Думаю, что я вас знаю теперь лучше, чем кто-либо на
свете -- и, уж конечно, интимнее, чем вас знала жена. Мне
поэтому особенно больно, когда вы поддаетесь чувству злобы или
бываете невнимательны к людям... Вот сейчас, когда мы к вам так
весело явились, вы опять Родрига Ивановича оскорбили напускным
равнодушием к сюрпризу, в котором он принимал такое милое,
энергичное участие, а ведь он уже далеко не молод и немало у
него собственных забот. Нет, об этом сейчас не хочу. Мне только
важно установить, что ни один ваш душевный оттенок не
ускользает от меня, и потому мне лично кажется не совсем
справедливым известное обвинение... Для меня вы прозрачны, как
-- извините изысканность сравнения -- как краснеющая невеста
прозрачна для взгляда опытного жениха. Не знаю, у меня что-то с
дыханием, простите, сейчас пройдет. Но, если я вас так близко
изучил и -- что таить -- полюбил, крепко полюбил, -- то и вы,
стало быть, узнали меня, привыкли ко мне, -- более того,
привязались ко мне, как я к вам. Добиться такой дружбы, -- вот
в чем заключалась первая моя задача, и, по-видимому, я разрешил
ее успешно. Успешно. Сейчас будем пить чай. Не понимаю, почему
не несут.
Он сел, хватаясь за грудь, к столу против Цинцинната, но
сразу вскочил опять; вынул из-под подушки кожаный кошелек, из
кошелька -- замшевый чехольчик, из чехольчика -- ключ и подошел
к большому футляру, стоявшему в углу.
-- Я вижу, вы потрясены моей аккуратностью, -- сказал он и
бережно опустил на пол футляр, оказавшийся увесистым и
неповоротливым. -- ...Но видите ли, аккуратность украшает жизнь
одинокого человека, который этим доказывает самому себе...
В раскрывшемся футляре, на черном бархате, лежал широкий,
светлый топор.
-- ...самому себе доказывает, что у него есть гнездышко...
Гнездышко, -- продолжал м-сье Пьер, снова запирая футляр,
прислоняя его к стене и сам прислоняясь, -- гнездышко, которое
он заслужил, свил, наполнил своим теплом... Тут вообще большая
философская темя, но по некоторым признакам мне кажется, что
вам, как и мне, сейчас не до тем. Знаете что? Вот мой совет:
чайку мы с вами попьем после, -- а сейчас пойдите к себе и
прилягте, идите. Мы оба молоды, вам не следует оставаться здесь
дольше. Завтра вам объяснят, а теперь идите. Я тоже возбужден,
я тоже не владею собой, вы должны это понять...
Цинциннат тихо теребил запертую дверь.
-- Нет, нет, вы -- по нашему туннелю. Недаром же
трудились. Ползком, ползком. Я дыру занавешиваю, а то
некрасиво. Пожалуйте...
-- Сам, -- сказал Цинциннат.
Он влез в черное отверстие и, шурша ушибленными коленями,
пополз на четвереньках, проникая все глубже в тесную темноту.
М-сье Пьер, гулко вдогонку крикнув ему что-то насчет чая,
по-видимому, завел сторку, -- ибо Цинциннат сразу почувствовал
себя отрезанным от светлой камеры, где только что был.
С трудом дыша шероховатым воздухом, натыкаясь на острое --
и без особого страха ожидая обвала, -- Цинциннат вслепую
пробирался по извилистому ходу и попадал в каменные мешки, и,
как смирное отступающее животное, подавался назад, и, нащупав
продолжение хода, полз дальше. Ему не терпелось лечь на мягкое,
хотя бы на свою койку, завернуться с головой и ни о чем не
думать. Это обратное путешествие так затянулось, что, обдирая
плечи, он начал торопиться, поскольку ему это позволяло
постоянное предчувствие тупика. Духота дурманила, -- и он решил
было замереть, поникнуть, вообразить себя в постели и на этой
мысли, быть может, уснуть, -- как вдруг дно, по которому он
полз, пошло вниз, под весьма ощутимый уклон, и вот мелькнула
впереди красновато-блестящая щель, и пахнуло сыростью,
плесенью, точно он из недр крепостной стены перешел в природную
пещеру, и с низкого свода над ним каждая на коготке, головкой
вниз, закутавшись, висели в ряд, как сморщенные плоды, летучие
мыши в ожидании своего выступления, -- щель пламенисто
раздвинулась, и повеяло свежим дыханием вечера, и Цинциннат
вылез из трещины в скале на волю.
Он очутился на одной из многих муравчатых косин, которые,
как заостренные темно-зеленые волны, круто взлизывали на разных
высотах промеж скал и стен уступами поднимавшейся крепости. В
первую минуту у него так кружилась голова от свободы, высоты и
простора, что он, вцепившись в сырой дерн, едва ли что-либо
замечал, кроме того, что по-вечернему громко кричат ласточки,
черными ножницами стригущие крашеный воздух, что закатное
зарево охватило полнеба, что над затылком поднимается со
страшной быстротой слепая каменная крутизна крепости, из
которой он, как капля, выжался, а под ногами -- бредовые обрывы
и клевером курящийся туман.
Отдышавшись, справившись с игрой в глазах, с дрожью в
теле, с напором ахающей, ухающей, широко и далеко
раскатывающейся воли, он прилепился спиной к скале и обвел
глазами дымящуюся окрестность. Далеко внизу, где сумерки уже
осели, едва виднелся в струях тумана узористый горб моста. А
там, по другую сторону, дымчатый, синий город, с окнами, как
раскаленные угольки, не то еще занимал блеск у заката, не то
уже засветился за свой счет, -- можно было различить, как,
постепенно нанизываясь, зажигались бусы фонарей вдоль Крутой,
-- и была необычайно отчетлива тонкая арка в верхнем ее конце.
За городом все мглисто мрело, складывалось, ускользало, -- но
над невидимыми садами, в розовой глубине неба, стояли цепью
прозрачно огненные облачка и тянулась одна длинная лиловая туча
с горящими прорезами по нижнему краю, -- и пока Цинциннат
глядел, там, там, вдали, венецианской ярью вспыхнул поросший
дубом холм и медленно затмился.
Пьяный, слабый, скользя по жесткому дерну и балансируя, он
двинулся вниз, и к нему сразу из-за выступа стены, где
предостерегающе шуршал траурный терновник, выскочила Эммочка, с
лицом и ногами, розовыми от заката и, крепко схватив его за
руку, повлекла за собой. Во всех ее движениях сказывалось
волнение, восторженная поспешность.
-- Куда мы? Вниз? -- прерывисто спрашивал Цинциннат,
смеясь от нетерпения.
Она быстро повела его вдоль стены. В стене отворилась
небольшая зеленая дверь. Вниз вели ступени, -- незаметно
проскочившие под ногами. Опять скрипнула дверь; за ней был
темноватый проход, где стояли сундуки, платяной шкап,
прислоненная к стене лесенка, и пахло керосином; тут оказалось,
что они с черного хода проникли в директорскую квартиру, ибо,
-- уже не так цепко держа его за пальцы, уже рассеянно выпуская
их, -- Эммочка ввела его в столовую, где, за освещенным
овальным столом, все сидели и пили чай. У Родрига Ивановича
салфетка широко покрывала грудь; его жена -- тощая,
веснушчатая, с белыми ресницами -- передавала бублики м-сье
Пьеру, который нарядился в косоворотку с петушками; около
самовара лежали в корзинке клубки цветной шерсти и блестели
стеклянные спицы. Востроносая старушка в наколке и черное
мантильке хохлилась в конце стола.
Увидев Цинцинната, директор разинул рот, и что-то с угла
потекло.
-- Фуй, озорница! -- с легким немецким акцентом
проговорила директорша.
М-сье Пьер, помешивая чай, застенчиво опустил глаза.
-- В самом деле, что за шалости? -- сквозь дынный сок
произнес Родриг Иванович. -- Не говоря о том, что это против
всяких правил!
-- Оставьте, -- сказал м-сье Пьер, не поднимая глаз. --
Ведь они оба дети.
-- Каникулам конец, вот и хочется ей пошалить, -- быстро
проговорила директорша.
Эммочка, нарочито стуча стулом, егозя и облизываясь, села
за стол и, навсегда забыв Цинцинната, принялась посыпать
сахаром, сразу оранжевевшим, лохматый ломоть дыни, в который
затем вертляво впилась, держа его за концы, доходившие до ушей,
и локтем задевая соседа. Сосед продолжал хлебать свой чай,
придерживая между вторым и третьим пальцем торчавшую ложечку,
но незаметно опустил левую руку под стол.
-- Ай! -- щекотливо дернулась Эммочка, не отрываясь,
впрочем, от дыни.
-- Садитесь-ка покамест там, -- сказал директор, фруктовым
ножом указывая Цинциннат зеленое, с антимакассаром, кресло,
стоявшее особняком в штофном полусумраке около складок портьер.
-- Когда мы кончим, я вас отведу восвояси. Да садитесь, говорят
вам. Что с вами? Что с ним? Вот непонятливый!
М-сье Пьер наклонился к Родригу Ивановичу и, слегка
покраснев, что-то ему сообщил.
У того так и громыхнуло в гортани:
-- Ну, поздравляю вас, поздравляю, -- сказал он, с трудом
сдерживая порывы голоса. -- Радостно!.. Давно пора было... Мы
все... -- он взглянул на Цинцинната и уже собрался
торжественно.
-- Нет, еще рано, друг мой, не смущайте меня, -- прошептал
м-сье Пьер, тронув его за рукав.
-- Во всяком случае, вы не откажетесь от второго
стаканчика чаю, -- игриво произнес Родриг Иванович, а потом,
подумав и почавкав, обратился к Цинциннату:
-- Эй вы, там. Можете пока посмотреть альбом. Дитя, дай
ему альбом. Это к ее (жест ножом) возвращению в школу наш
дорогой гость сделал ей... сделал ей... Виноват, Петр Петрович,
|
BIGLIB
