 |
несколько дней город действительно попритих, но так как хлеба все не бы-
ло ("нет этой нужды горше!" - говорит летописец), то волею-неволею опять
пришлось глуповцам собраться около колокольни. Смотрел бригадир с своего
крылечка на это глуповское "бунтовское неистовство" и думал: "Вот бы те-
перь горошком - раз-раз-раз - и се не бе!" Но глуповцам приходилось не
до бунтовства. Собрались они, начала тихим манером сговариваться, как бы
им "о себе промыслить", но никаких новых выдумок измыслить не могли,
кроме того что опять выбрали ходока.
Новый ходок, Пахомыч, взглянул на дело несколько иными глазами, неже-
ли несчастный его предшественник. Он понял так, что теперь самое верное
средство - это начать во все места просьбы писать.
- Знаю я одного человечка, обратился он к глуповцам, - не к нему ли
нам наперед поклониться сходить?
Услышав эту речь, большинство обрадовалось. Как ни велика была "ну-
жа", но всем как будто полегчало при мысли, что есть где-то какой-то че-
ловек, который готов за всех "стараться". Что без "старания" не обой-
дешься - это одинаково сознавалось всеми; но всякому казалось не в при-
мер удобнее, чтоб за него "старался" кто-нибудь другой. Поэтому толпа уж
совсем было двинулась вперед, чтоб исполнить совет Пахомыча, как возник
вопрос, куда идти: направо или налево? Этим моментом нерешительности
воспользовались люди охранительной партии.
- Стойте, атаманы-молодцы! - сказали они, - как бы нас за этого чело-
века бригадир не взбондировал! Лучше спросим наперед, каков таков чело-
век?
- А таков этот человек, что все ходы и выходы знает! Одно слово,
прожженный! - успокоил Пахомыч.
Оказалось на поверку, что "человечек" - не кто иной, как отставной
приказный Боголепов, выгнанный из службы "за трясение правой руки", ка-
ковому трясению состояла причина в напитках. Жил он где-то на "болоте",
в полуразвалившейся избенке некоторой мещанской девки, которая, за свое
легкомыслие, пользовалась прозвищем "козы" и "опчественной кружки". За-
нятий настоящих он не имел, а составлял с утра до вечера ябеды, которые
писал, придерживая правую руку левою. Никаких других сведений об "чело-
вечке" не имелось, да, по-видимому, и не ощущалось в них надобности, по-
тому что большинство уже зараньше было расположено к безусловному дове-
рию.
Тем не менее вопрос "охранительных людей" все-таки не прошел даром.
Когда толпа окончательно двинулась, по указанию Пахомыча. то несколько
человек отделились и отправились прямо на бригадирский двор. Произошел
раскол. Явились так называемые "отпадшие", то есть такие прозорливцы,
которых задача состояла в том, чтобы оградить свои спины от потрясений,
ожидающихся в будущем. "Отпадшие" пришли на бригадирский двор, но ска-
зать ничего не сказали, а только потоптались на месте, чтобы засвиде-
тельствовать.
Несмотря, однако, на раскол, дело, затеянное глуповцами на "болоте",
шло своим чередом.
На минуту Боголепов призадумался, как будто ему еще нужно было старый
хмель из головы вышибить. Но это было раздумье мгновенное. Вслед за тем
он торопливо вынул из чернильницы перо, обсосал его, сплюнул, вцепился
левой рукою в правую и начал строчить:
"ВО ВСЕ МЕСТА РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ
Просят пренесчастнейшего
города Глупова всенижайшие и
всебедствующие всех сословий чины и
людишки, а о чем, тому следуют
пункты:
1) Сим доводим до всех Российской империи мест и лиц: мрем мы все,
сироты, до единого. Начальство же кругом себя видим неискусное, ко взыс-
канию податей строгое, к подаванию же помощи мало поспешное. И еще дово-
дим: которая у того бригадира, Фердыщенка, ямская жена Аленка, то от нее
беспременно всем нашим бедам источник приключился, а более того причины
не видим. А когда жила Аленка у мужа своего, Митьки-ямщика, то было в
нашем городе смирно и жили мы всем изобильно. Хотя же и дальше терпеть
согласны, однако опасаемся: ежели все помрем, то как бы бригадир со сво-
ей Аленкой нас не оклеветал и перед начальством в сумненье не ввел.
2) Более сего пунктов не имеется.
К сему прошению, вместо
людишек города Глупова, за
неграмотностью их, поставлено
двести и тринадцать крестов.
Когда прошение было прочитано и закрестовано, то у всех словно отлег-
ло от сердца. Запаковали бумагу в конверт, запечатали и сдали на почту.
- Ишь, поплелась! - говорили старики, следя за тройкой, уносившей их
просьбу в неведомую даль, - теперь, атаманы-молодцы, терпеть нам не дол-
го!
И действительно, в городе вновь сделалось тихо: глуповцы никаких но-
вых бунтов не предпринимали, а сидели на завалинках и ждали. Когда же
приезжие спрашивали: как дела? - то отвечали:
- Теперь наше дело верное! теперича мы, братец мой, бумагу подали!
Но проходил месяц, проходил другой - резолюции не было. А глуповцы
все жили и все что-то жевали. Надежды росли и с каждым новым днем приоб-
ретали все больше и больше вероятия. Даже "отпадшие" начали убеждаться в
неуместности своих опасений и крепко приставали, чтоб их записывали в
зачинщики. Очень может быть, что так бы и кончилось это дело измором,
если б бригадир своим административным неискусством сам не взволновал
общественного мнения. Обманутый наружным спокойствием обывателей, он
очутился в самом щекотливом положении. С одной стороны, он чувствовал,
что ему делать нечего; с другой стороны, тоже чувствовал - что ничего не
делать нельзя. Поэтому он затеял нечто среднее, что-то такое, что до не-
которой степени напоминало игру в бирюльки. Опустит в гущу крючок, выта-
щит оттуда злоумышленника и засадит. Потом опять опустит, опять вытащит
и опять засадит. И в то же время все пишет, все пишет. Первого, разуме-
ется, засадил Боголепова, который со страху оговорил целую кучу злоумыш-
ленников. Каждый из злоумышленников, в свою очередь, оговорил по куче
других злоумышленников. Бригадир роскошествовал, но глуповцы не только
не устрашались, но, смеясь, говорили промеж себя: "Каку таку новую игру
старый пес затеял?"
- Постой! - рассуждали они, - вот придет ужо бумага!
Но бумага не приходила, а бригадир плел да плел свою сеть и доплел до
того, что помаленьку опутал ею весь город. Нет ничего опаснее, как корни
и нити, когда примутся за них вплотную. С помощью двух инвалидов брига-
дир перепутал и перетаскал на съезжую почти весь город, так что не было
дома, который не считал бы одного или двух злоумышленников.
- Этак он, братцы, всех нас завинит! - догадывались глуповцы, и этого
опасения было достаточно, чтобы подлить масла в потухавший огонь.
Разом, без всякого предварительного уговора, уцелевшие от бригадирс-
ких когтей сто пятьдесят "крестов" очутились на площади ("отпадшие"
вновь благоразумно скрылись) и, дойдя до градоначальнического дома, ос-
тановились.
- Аленку! - гудела толпа.
Бригадир понял, что дело зашло слишком далеко и что ему ничего друго-
го не остается, как спрятаться в архив. Так он и поступил. Аленка тоже
бросилась за ним, но случаю угодно было, чтоб дверь архива захлопнулась
в ту самую минуту, как бригадир переступил порог ее. Замок щелкнул, и
Аленка осталась снаружи с простертыми врозь руками. В таком положении
застала ее толпа; застала бледную, трепещущую всем телом, почти безум-
ную.
- Пожалейте, атаманы-молодцы, мое тело белое! - говорила Аленка осла-
бевшим от ужаса голосом, - ведомо вам самим, что он меня силком от мужа
увел!
Но толпа ничего уж не слышала.
- Сказывай, ведьма! - гудела она, - через какое твое колдовство на
наш город сухость нашла?
Аленка словно обеспамятела. Она металась и, как бы уверенная в неиз-
бежном исходе своего дела, только повторяла: "Тошно мне! ох, батюшки,
тошно мне!"
Тогда совершилось неслыханное дело. Аленку разом, словно пух, взнесли
на верхний ярус колокольни и бросили оттуда на раскат с вышины более
пятнадцати саженей...
"И не осталось от той бригадировой сладкой утехи даже ни единого лос-
кута. В одно мгновение ока разнесли ее приблудные голодные псы".
И вот, в то самое время, когда совершилась эта бессознательная крова-
вая драма, вдали, по дороге, вдруг поднялось густое облако пыли.
- Хлеб идет! - вскрикнули глуповцы, внезапно переходя от ярости к ра-
дости.
- Ту-ру! ту-ру! - явственно раздалось из внутренностей пыльного обла-
ка.
В колонну
Соберись бегом!
Трезвону
Зададим штыком!
Скорей! скорей! скорей!
СОЛОМЕННЫЙ ГОРОД
Едва начал поправляться город, как новое легкомыслие осенило бригади-
ра: прельстила его окаянная стрельчиха Домашка.
Стрельцы в то время хотя уж не были настоящими, допетровскими
стрельцами, однако кой-что еще помнили. Угрюмые и отчасти саркастические
нравы с трудом уступали усилиям начальственной цивилизации, как ни ста-
ралась последняя внушить, что галдение и крамолы ни в каком случае не
могут быть терпимы в качестве "постоянных занятий". Жили стрельцы в осо-
бенной пригородной слободе, названной по их имени Стрелецкою, а на про-
тивоположном конце города расположилась слобода Пушкарская, в которой
обитали опальные петровские пушкари и их потомки. Общая опала, однако ж,
не соединила этих людей, и обе слободы постоянно враждовали друг с дру-
гом. Казалось, между ними существовали какие-то старые счеты, которых
они не могли забыть и которые каждая сторона формулировала так: "Кабы не
ваше (взаимно) тогда воровство, гуляли бы мы и по сю пору по матуш-
ке-Москве". В особенности выступали наружу эти счеты при косьбе лугов.
Каждая слобода имела в своем владении особенные луга, но границы этих
лугов были определены так: "в урочище, "где Петру Долгого секли" - клин,
да в дву потому ж". И стрельцы и пушкари аккуратно каждый год около пет-
ровок выходили на место; сначала, как и путные, искали какого-то оврага,
какой-то речки, да еще кривой березы, которая в свое время составляла
довольно ясный межевой признак, но лет тридцать тому назад была срубле-
на; потом, ничего не сыскав, заводили речь об "воровстве" и кончали тем,
что помаленьку пускали в ход косы. Побоища происходили очень серьезные,
но глуповцы до того пригляделись к этому явлению, что нимало даже не
формализировались им. Впоследствии, однако ж, начальство обеспокоилось и
приказало косы отобрать. Тогда не стало чем косить траву, и животы поми-
рали от бескормицы. "И не было ни стрельцам, ни пушкарям прибыли ни ма-
лыя, а только землемерам злорадство великое", - прибавляет по этому слу-
чаю летописец.
На одно из таких побоищ явился сам Фердыщенко с пожарной трубою и
бочкой воды. Сначала он распоряжался довольно деятельно и даже пустил в
дерущихся порядочную струю воды; но когда увидел Домашку, действовавшую
в одной рубахе, впереди всех, с вилами в руках, то "злопыхательное"
сердце его до такой степени воспламенилось, что он мгновенно забыл и о
силе данной им присяги, и о цели своего прибытия. Вместо того чтоб пос-
тепенно усиливать обливательную тактику, он преспокойно уселся на кочку
и, покуривая из трубочки, завел с землемерами пикантный разговор. Таким
образом, пожирая Домашку глазами, он просидел до вечера, когда сгустив-
шиеся сумерки сами собой принудили сражающихся разойтись по домам.
Стрельчиха Домашка была совсем в другом роде, нежели Аленка. Нас-
колько последняя была плавна и женственна во всех движениях, настолько
же первая - резка, решительна и мужественна. Худо умытая, растрепанная,
полурастерзанная, она представляла собой тип бабы-халды, походя ругаю-
щейся и пользующейся всяким случаем, чтоб украсить речь каким-нибудь
непристойным движением. С утра до вечера звенел по слободе ее голос,
клянущий и сулящий всякие нелегкие, и умолкал только тогда, когда зеле-
но' вино угомоняло ее до потери сознания. Стрельцы из молодых гонялись
за нею без памяти, однако ж не враждовали из-за нее промеж собой, а все
вообще называли "сахарницей" и "проезжим шляхом". Пушкари ее боялись, но
втайне тоже вожделели. Смелости она была необыкновенной. Она наступала
на человека прямо, как будто говорила: а ну, посмотрим, покоришь ли ты
меня? - и всякому, конечно, делалось лестным доказать этой "прорве", что
"покорить" ее можно. Об одеждах своих она не заботилась, как будто инс-
|
BIGLIB
