 |
тинктивно чувствовала, что сила ее не в цветных сарафанах, а в той неис-
тощимой струе молодого бесстыжества, которое неудержимо прорывалось во
всяком ее движении. Был у нее, по слухам, и муж, но так как она дома но-
чевала редко, а все по клевушка'м да по овинам, да и детей у нее не бы-
ло, то в скором времени об этом муже совсем забыли, словно так и явилась
она на свет Божий прямо бабой мирскою да бабой нероди'хою.
Но это-то, собственно, то есть совсем наглое забвение всяких околич-
ностей, и привлекло "злопыхательное" сердце привередливого старца. Сла-
достная, тающая бесстыжесть Аленки позабылась; потребовалось возбуждение
более острое, более способное действовать на засыпающие чувства старика.
"Испытали мы бабу сладкую, - сказал он себе, - теперь станем испытывать
бабу строптивую". И, сказавши это, командировал в Стрелецкую слободу
урядника, снабдив его, для порядка, рассыльною книгой. Урядник застал
Домашку вполпьяна, за огородами, около амбарушки, окруженную толпою
стрельчат. Услышав требование явиться, она как бы изумилась, но так как,
в сущности, ей было все равно, "кто ни поп - тот батька", то после ми-
нутного колебания она начала приподниматься, чтоб последовать за послан-
ным. Но тут возмутились стрельчата и отняли у урядника бабу.
- Больно лаком стал! - кричала они, - давно ли Аленку у Митьки со
двора свел, а теперь, поди-кось, уж у опчества бабу отнять вздумал!
Конечно, бригадиру следовало бы на сей раз посовеститься; но его
словно бес обуял. Как ужаленный бегал он по городу и кричал криком. Не
пошли ему впрок ни уроки прошлого, ни упреки собственной совести,
явственно предупреждавшей распалившегося старца, что не ему придется
расплачиваться за свои грехи, а все тем же ни в чем не повинным глупов-
цам. Как ни отбивались стрельчата, как ни отговаривалась сама Домашка,
что она "против опчества идти не смеет", но сила, по обыкновению, взяла
верх. Два раза стегал бригадир заупрямившуюся бабенку, два раза она до-
вольно стойко вытерпела незаслуженное наказание, но когда принялись в
третий раз, то не выдержала...
Тогда выступили вперед пушкари и стали донимать стрельцов насмешками
за то, что не сумели свою бабу от бригадировых шелепов отстоять. "Глупые
были пушкари, - поясняет летописец, - того не могли понять, что, посмеи-
ваясь над стрельцами, сами над собой посмеиваются". Но стрельцам было не
до того, чтобы объяснять действия пушкарей глупостью или иною причиной.
Как люди, чувствующие кровную обиду и не могущие отомстить прямому ее
виновнику, они срывали свою обиду на тех, которые напоминали им о ней.
Начались драки, бесчинства и увечья; ходили друг против дружки и в оди-
ночку и стена на стену, и всего больше страдал от этой ненависти город,
который очутился как раз посередке между враждующими лагерями. Но брига-
дир уже ничего не слушал и ни на что не обращал внимания. Он забрался с
Домашкой на вышку градоначальнического дома и первый день своего тор-
жества ознаменовал тем, что мертвецки напился пьян с новой жертвой свое-
го сластолюбия...
И вот новое ужасное бедствие не замедлило постигнуть город...
Пожар начался 7-го июля, накануне праздника Казанской Божией матери.
До первых чисел июля все шло самым лучшим образом. Перепадали дожди,
и притом такие тихие, теплые и благовременные, что все растущее с неимо-
верною быстротой поднималось в росте, наливалось и зрело, словно вол-
шебством двинутое из недр земли. Но потом началась жара и сухмень, что
также было весьма благоприятно, потому что наступала рабочая пора. Граж-
дане радовались, надеялись на обильный урожай и спешили с работами.
Шестого числа утром вышел на площадь юродивый Архипушко, стал середь
торга и начал раздувать по ветру своей пестрядинной рубашкой.
- Горю! горю! - кричал блаженный.
Старики, гуторившие кругом, примолкли, собрались около блаженненького
и спросили:
- Где, батюшко?
Но прозорливец бормотал что-то нескладное.
- Стрела бежит, огнем палит, смрадом-дымом душит. Увидите меч огнен-
ный, услышите голос архангельский... горю!
Больше ничего от него не могли добиться, потому что, выговоривши свою
нескладицу, юродивый тотчас же скрылся (точно сквозь землю пропал), а
задержать блаженного никто не посмел. Тем не меньше старики задумались.
- Про "стрелу" помянул! - говорили они, покачивая головами на Стре-
лецкую слободу.
Но этим дело не ограничилось. Не прошло часа, как на той же площади
появилась юродивая Анисьюшка. Она несла в руках крошечный узелок и, сев-
ши посередь базара, начала ковырять пальцем ямку. И ее обступили стари-
ки.
- Что ты, Анисьюшка, делаешь? на что ямку копаешь? - спрашивали они.
- Добро хороню! - отвечала блаженная, оглядывая вопрошавших с бесс-
мысленною улыбкой, которая с самого дня рождения словно застыла у ней на
лице.
- Пошто же ты хоронишь его? чай, и так от тебя, Божьей старушки, ник-
то не покорыствуется?
Но блаженная бормотала:
- Добро хороню... восемь ленточек... восемь тряпочек... восемь пла-
точков шелковыих... восемь золотыих запоночков... восемь сережек яхонто-
венькиих... восемь перстеньков изумрудныих... восьмеро бус янтарныих...
восьмеро ниток бурмицкиих... девятая - лента алая... хи-хи! - засмеялась
она своим тихим, младенческим смехом.
- Господи! что такое будет! - шептали испуганные старики.
Обернулись, ан бригадир, весь пьяный, смотрит на них из окна и лыка
не вяжет, а Домашка-стрельчиха угольком фигуры у него на лице рисует.
- Вот-то пса несытого нелегкая принесла! - чуть-чуть было не сказали
глуповцы, но бригадир словно понял их мысль и не своим голосом закричал:
- Опять за бунты принялись! не прочухались!
С тяжелою думой разбрелись глуповцы по своим домам, и не было слышно
в тот день на улицах ни смеху, ни песен, ни говору.
На другой день, с утра, погода чуть-чуть закуражилась; но так как ра-
бота была спешная (зачиналось жнитво), то все отправились в поле. Рабо-
та, однако ж, шла вяло. Оттого ли, что дело было перед праздником, или
оттого, что всех томило какое-то смутное предчувствие, но люди двигались
словно сонные. Так продолжалось до пяти часов, когда народ начал расхо-
диться по домам, чтоб принарядиться и отправиться ко всенощной. В исходе
седьмого в церквах заблаговестили, и улицы наполнились пестрыми толпами
народа. На небе было всего одно облачко, но ветер крепчал и еще более
усиливал общие предчувствия. Не успели отзвонить третий звон, как небо
заволокло сплошь и раздался такой оглушительный раскат грома, что все
молящиеся вздрогнули; за первым ударом последовал второй, третий; затем
послышался где-то, не очень близко, набат. Народ разом схлынул из всех
церквей. У выходов люди теснились, давили друг друга, в особенности жен-
щины, которые заранее причитали по своим животам и пожиткам. Горела Пуш-
карская слобода, и от нее, навстречу толпе, неслась целая стена песку и
пыли.
Хотя был всего девятый час в начале, но небо до такой степени закры-
лось тучами, что на улицах сделалось совершенно темно. Сверху черная,
безграничная бездна, прорезываемая молниями; кругом воздух, наполненный
крутящимися атомами пыли, - все это представляло неизобразимый хаос, на
грозном фоне которого выступал не менее грозный силуэт пожара. Видно бы-
ло, как вдали копошатся люди, и казалось, что они бессознательно толкут-
ся на одном месте, а не мечутся в тоске и отчаянье. Видно было, как кру-
жатся в воздухе оторванные вихрем от крыш клочки зажженной соломы, и ка-
залось, что перед глазами совершается какое-то фантастическое зрелище, а
не горчайшее из злодеяний, которыми так обильны бессознательные силы
природы. Постепенно одно за другим занимались деревянные строения и
словно таяли. В одном месте пожар уже в полном разгаре; все строение об-
нял огонь, и с каждой минутой размеры его уменьшаются, и силуэт принима-
ет какие-то узорчатые формы, которые вытачивает и выгрызает страшная
стихия. Но вот в стороне блеснула еще светлая точка, потом ее закрыл
густой дым, и через мгновение из клубов его вынырнул огненный язык; по-
том язык опять исчез, опять вынырнул - и взял силу. Новая точка, еще
точка... сперва черная, потом ярко-оранжевая; образуется целая связь
светящихся точек, и затем - настоящее море, в котором утопают все от-
дельные подробности, которое крутится в берегах своею собственною силою,
которое издает свой собственный треск, гул и свист. Не скажешь, что тут
горит, что плачет, что страдает; тут все горит, все плачет, все страда-
ет... Даже стонов отдельных не слышно.
Люди стонали только в первую минуту, когда без памяти бежали к месту
пожара. Припоминалось тут все, что когда-нибудь было дорого; все завет-
ное, пригретое, приголубленное, все, что помогало примиряться с жизнью и
нести ее бремя. Человек так свыкся с этими извечными идолами своей души,
так долго возлагал на них лучшие свои упования, что мысль о возможности
потерять их никогда отчетливо не представлялась уму. И вот настала мину-
та, когда эта мысль является не как отвлеченный призрак, не как плод ис-
пуганного воображения, а как голая действительность, против которой не
может быть и возражений. При первом столкновении с этой действи-
тельностью человек не может вытерпеть боли, которою она поражает его; он
стонет, простирает руки, жалуется, клянет, но в то же время еще надеет-
ся, что злодейство, быть может, пройдет мимо. Но когда он убедился, что
злодеяние уже совершилось, то чувства его внезапно стихают, и одна
только жажда водворяется в сердце его - это жажда безмолвия. Человек
приходит к собственному жилищу, видит, что оно насквозь засветилось, что
из всех пазов выпалзывают тоненькие огненные змейки, и начинает созна-
вать, что вот это и есть тот самый конец всего, о котором ему когда-то
смутно грезилось и ожидание которого, незаметно для него самого, прохо-
дит через всю его жизнь. Что остается тут делать? что можно еще предпри-
нять? Можно только сказать себе, что прошлое кончилось и что предстоит
начать нечто новое, нечто такое, от чего охотно бы оборонился, но чего
невозможно избыть, потому что оно придет само собою и назовется завтраш-
ним днем.
- Все ли вы тут? - раздается в толпе женский голос, - один, другой...
Николка-то где?
- Я, мамонька, здеся, - отвечал боязливый лепет ребенка, притаившего-
ся сзади около сарафана матери.
- Где Матренка? - слышится в другом месте, - ведь Матренка-то в избе
осталась!
На этот призыв выходит из толпы парень и с разбега бросается в пламя.
Проходит одна томительная минута, другая. Обрушиваются балки одна за
другой, трещит потолок. Наконец парень показывается среди облаков дыма;
шапка и полушубок на нем затлелись, в руках ничего нет. Слышится вопль:
"Матренка! Матренка! где ты?" - потом следуют утешения, сопровождаемые
предположениями, что, вероятно, Матренка с испуга убежала на огород...
Вдруг в стороне из глубины пустого сарая раздается нечеловеческий
вопль, заставляющий даже эту, совсем обеспамятевшую толпу перекреститься
и вскрикнуть: "спаси, Господи!" Весь или почти весь народ устремляется
по направлению этого крика. Сарай только что загорелся, но подступиться
к нему уже нет возможности. Огонь охватил плетеные стены, обвил каждую
отдельную хворостинку, и в одну минуту сделал из темной, дымившейся мас-
сы рдеющий, ярко-прозрачный костер. Видно было, как внутри метался и бе-
гал человек, как он рвал на себе рубашку, царапал ногтями грудь, как он
вдруг останавливался и весь вытягивался, словно вдыхал. Видно было, как
брызгали на него искры, словно обливали, как занялись на нем волосы, как
он сначала тушил их, потом вдруг закружился на одном месте...
- Батюшки! да ведь это Архипушко! - разглядели люди.
Действительно, это был он. Среди рдеющего кругом хвороста темная, по-
лудикая фигура его казалась просветлевшею. Людям виделся не тот нечис-
топлотный, блуждающий мутными глазами Архипушко, каким его обыкновенно
видали, не Архипушко, преданный предсмертным корчам и, подобно всякому
другому смертному, бессильно борющийся против неизбежной гибели, а слов-
но какой-то энтузиаст, изнемогающий под бременем переполнившего его вос-
торга.
- Отворь ворота, Архипушко! отворь, батюшко! - кричали издали люди,
жалеючи.
Но Архипушко не слыхал и продолжал кружиться и кричать. Очевидно бы-
ло, что у него уже начинало занимать дыхание. Наконец столбы, поддержи-
вавшие соломенную крышу, подгорели. Целое облако пламени и дыми разом
рухнуло на землю, прикрыло человека и закрутилось. Рдеющая точка на вре-
мя опять превратилась в темную; все инстинктивно перекрестились...
Не успели пушкари опамятоваться от этого зрелища, как их ужаснуло но-
вое: загудели на соборной колокольне колокола, и вдруг самый большой из
них грохнулся вниз. Бросились и туда, но тут увидели, что вся слобода
уже в пламени, и начали помышлять о собственном спасении. Толпа, остав-
шаяся без крова, пропитания и одежды, повалила в город, но и там встре-
тилась с общим смятением. Хотя очевидно было, что пламя взяло все, что
могло взять, но горожанам, наблюдавшим за пожаром по ту сторону речки,
казалось, что пожар все рос и зарево больше и больше рдело. Весь воздух
был наполнен какою-то светящеюся массою, в которой, отдельными точками,
|
BIGLIB
