 |
ве несказанно, сел на лужок и начал из пушечки стрелять. Стреляли долго,
даже умучились, а до обеда все еще много времени остается.
- Ах, прах те побери! Здесь и солнце-то словно назад пятится! - ска-
зал бригадир, с негодованием поглядывая на небесное светило, медленно
выплывающее по направлению к зениту.
Наконец, однако, сели обедать, но так как со времени стрельчихи До-
машки бригадир стал запивать, то и тут напился до безобразия. Стал гово-
рить неподобные речи и, указывая на "деревянного дела пушечку", угрожал
всех своих амфитрионов перепалить. Тогда за хозяев вступился денщик, Ва-
силий Черноступ, который хотя тоже был пьян, но не гораздо.
- Пустое ты дело затеял! - сразу оборвал он бригадира, - кабы не я,
твой приставник, - слова бы тебе, гунявому, не пикнуть, а не то чтоб за
экое орудие взяться!
Время между тем продолжало тянуться с безнадежною вялостью. Обеда-
ли-обедали, пили-пили, а солнце все высоко стоит. Начали спать. Спа-
ли-спали, весь хмель переспали, наконец начали вставать.
- Никак солнце-то высоко взошло! - сказал бригадир, просыпаясь и при-
нимая запад за восток.
Но ошибка была столь очевидна, что даже он понял ее. Послали одного
из стариков в Глупов за квасом, думая ожиданием сократить время, но ста-
рик оборотил духом и принес на голове целый жбан, не пролив ни капли.
Сначала пили квас, потом чай, потом водку. Наконец, чуть смерклось,
зажгли плошку и осветили навозную кучу. Плошка коптела, мигала и расп-
ространяла смрад.
- Слава Богу! не видали, как и день кончился! - сказал бригадир и,
завернувшись в шинель, улегся спать во второй раз.
На другой день поехали наперерез и, по счастью, встретили по дороге
пастуха. Стали его спрашивать, кто он таков и зачем по пустым местам ша-
тается, и нет ли в том шатании умысла. Пастух сначала оробел, но потом
во всем повинился. Тогда его обыскали и нашли хлеба ломоть небольшой да
лоскуток от онуч.
- Сказывай, в чем был твой умысел? - допрашивал бригадир с пристрас-
тием.
Но пастух на все вопросы отвечал мычанием, так что путешественники
вынуждены были, для дальнейших расспросов, взять его с собою и в таком
виде приехали в другой угол выгона.
Тут тоже в тазы звонили и дары дарили, но время пошло поживее, потому
что допрашивали пастуха, и в него грешным делом из малой пушечки стреля-
ли. Вечером опять зажгли плошку и начадили так, что у всех разболелись
головы.
На третий день, отпустив пастуха, отправились в середку, но тут ожи-
дало бригадира уже настоящее торжество. Слава о его путешествиях росла
не по дням, а по часам, и так как день был праздничный, то глуповцы ре-
шились ознаменовать его чем-нибудь особенным. Одевшись в лучшие одежды,
они выстроились в каре и ожидали своего начальника. Стучали в тазы, пот-
рясали бубнами, и даже играла одна скрипка. В стороне дымились котлы, в
которых варилось и жарилось такое количество поросят, гусей и прочей
живности, что даже попам стало завидно. В первый раз бригадир понял, что
любовь народная есть сила, заключающая в себе нечто съедобное. Он вышел
из брички и прослезился.
Плакали тут все, плакали и потому, что жалко, и потому, что радостно.
В особенности разливалась одна древняя старуха (сказывали, что она была
внучка побочной дочери Марфы Посадницы).
- О чем ты, старушка, плачешь? - спросил бригадир, ласково трепля ее
по плечу.
- Ох ты наш батюшка! как нам не плакать-то, кормилец ты наш! век мы
свой все-то плачем... все плачем! - всхлипывала в ответ старуха.
В полдень поставили столы и стали обедать; но бригадир был так неос-
торожен, что еще перед закуской пропустил три чарки очищенной. Глаза его
вдруг сделались неподвижными и стали смотреть в одно место. Затем, съев-
ши первую перемену (были щи с солониной), он опять выпил два стакана и
начал говорить, что ему нужно бежать.
- Ну, куда тебе без ума бежать? - урезонивали его почетные глуповцы,
сидевшие по сторонам.
- Куда глаза глядят! - бормотал он, очевидно припоминая эти слова из
своего маршрута.
После второй перемены (был поросенок в сметане) ему сделалось дурно;
однако он превозмог себя и съел еще гуся с капустою. После этого ему пе-
рекосило рот.
Видно было, как вздрогнула на лице его какая-то административная жил-
ка, дрожала-дрожала и вдруг замерла... Глуповцы в смятении и испуге
повскакали с своих мест.
Кончилось...
Кончилось достославное градоначальство, омрачившееся в последние годы
двукратным вразумлением глуповцев. "Была ли в сих вразумлениях необходи-
мость?" - спрашивает себя летописец и, к сожалению, оставляет этот воп-
рос без ответа.
На некоторое время глуповцы погрузились в ожидание. Они боялись, чтоб
их не завинили в преднамеренном окормлении бригадира и чтоб опять не
раздалось неведомо откуда: "туру-туру!"
Встаньте гуще!
Чтобы пуще
Побеждать врага!
К счастью, однако ж, на этот раз опасения оказались неосновательными.
Через неделю прибыл из губернии новый градоначальник и превосходством
принятых им административных мер заставил забыть всех старых градона-
чальников, в том числе и Фердыщенку. Это был Василиск Семенович Бородав-
кин, с которого, собственно, и начинается золотой век Глупова. Страхи
рассеялись, урожаи пошли за урожаями, комет не появлялось, а денег раз-
велось такое множество, что даже куры не клевали их... Потому что это
были ассигнации.
ВОЙНЫ ЗА ПРОСВЕЩЕНИЕ
Василиск Семенович Бородавкин, сменивший бригадира Фердыщенку, предс-
тавлял совершенную противоположность своему предместнику. Насколько пос-
ледний был распущен и рыхл, настолько же первый поражал расторопностью и
какою-то неслыханной административной въедчивостью, которая с особенной
энергией проявлялась в вопросах, касавшихся выеденного яйца. Постоянно
застегнутый на все пуговицы и имея наготове фуражку и перчатки, он
представлял собой тип градоначальника, у которого ноги во всякое время
готовы бежать неведомо куда. Днем он, как муха, мелькал по городу, наб-
людая, чтоб обыватели имели бодрый и веселый вид; ночью - тушил пожары,
делал фальшивые тревоги и вообще заставал врасплох.
Кричал он во всякое время, и кричал необыкновенно. "Столько вмещал он
в себе крику, - говорит по этому поводу летописец, - что от оного многие
глуповцы и за себя, и за детей навсегда испугались". Свидетельство заме-
чательное и находящее себе подтверждение в том, что впоследствии на-
чальство вынуждено было дать глуповцам разные льготы, именно "испуга их
ради". Аппетит имел хороший, но насыщался с поспешностью и при этом роп-
тал. Даже спал только одним глазом, что приводило в немалое смущение его
жену, которая, несмотря на двадцатипятилетнее сожительство, не могла без
содрогания видеть его другое, недремлющее, совершенно круглое и любопыт-
но на нее уставленное око. Когда же совсем нечего было делать, то есть
не предстояло надобности ни мелькать, ни заставать врасплох (в жизни са-
мых расторопных администраторов встречаются такие тяжкие минуты), то он
или издавал законы, или маршировал по кабинету, наблюдая за игрой сапож-
ного носка, или возобновлял в своей памяти военные сигналы.
Была и еще одна особенность за Бородавкиным: он был сочинитель. За
десять лет до прибытия в Глупов он начал писать проект "о вящем армии и
флотов по всему лицу распространении, дабы через то возвращение (sic)
древней Византии под сень Российския державы уповательным учинить", и
каждый день прибавлял к нему по одной строчке. Таким образом составилась
довольно объемистая тетрадь, заключавшая в себе три тысячи шестьсот
пятьдесят две строчки (два года было високосных), на которую он не без
гордости указывал посетителям, прибавляя при том:
- Вот, государь мой, сколь далеко я виды свои простираю!
Вообще, политическая мечтательность была в то время в большом ходу, а
потому и Бородавкин не избегнул общих веяний времени. Очень часто видали
глуповцы, как он, сидя на балконе градоначальнического дома, взирал от-
туда, с полными слез глазами, на синеющие вдалеке византийские твердыни.
Выгонные земли Византии и Глупова были до того смежны, что византийские
стада почти постоянно смешивались с глуповскими, и из этого выходили
беспрестанные пререкания. Казалось, стоило только кликнуть клич... И Бо-
родавкин ждал этого клича, ждал с страстностью, с нетерпением, доходив-
шим почти до негодования.
- Сперва с Византией покончим-с, - мечтал он, - а потом-с...
На Драву, Мораву, на дальнюю Саву,
На тихий и синий Дунай...
Д-да-с!
Сказать ли всю истину: по секрету, он даже заготовил на имя известно-
го нашего географа, К. И. Арсеньева, довольно странную резолюцию: "Пре-
доставляется вашему благородию, - писал он, - на будущее время известную
вам Византию во всех учебниках географии числить тако: Константинополь,
бывшая Византия, а ныне губернский город Екатериноград, стоит при излия-
нии Черного моря в древнюю Пропонтиду и под сень Российской державы при-
обретен в 17.. году, с распространением на оный единства касс (единство
сие в том состоит, что византийские деньги в столичном городе Санктпе-
тербурге употребление себе находить должны). По обширности своей город
сей, в административном отношении, находится в ведении четырех градона-
чальников, кои состоят между собой в непрерывном пререкании. Производит
торговлю грецкими орехами и имеет один мыловаренный и два кожевенных за-
вода". Но, увы! дни проходили за днями, мечты Бородавкина росли, а клича
все не было. Проходили через Глупов войска пешие, проходили войска кон-
ные.
- Куда, голубчики? - с волнением спрашивал Бородавкин солдатиков.
Но солдатики в трубы трубили, песни пели, носками сапогов играли,
пыль столбом на улицах поднимали, и все проходили, все проходили.
- Валом валит солдат! - говорили глуповцы, и казалось им, что это лю-
ди какие-то особенные, что они самой природой созданы для того, чтоб хо-
дить без конца, ходить по всем направлениям. Что они спускаются с одной
плоской возвышенности для того, чтобы лезть на другую плоскую возвышен-
ность, переходят через один мост для того, чтобы перейти вслед за тем
через другой мост. И еще мост, и еще плоская возвышенность, и еще, и
еще...
В этой крайности Бородавкин понял, что для политических предприятий
время еще не наступило и что ему следует ограничить свои задачи только
так называемыми насущными потребностями края. В числе этих потребностей
первое место занимала, конечно, цивилизация, или, как он сам определял
это слово, "наука о том, колико каждому Российской Империи доблестному
сыну отечества быть твердым в бедствиях надлежит".
Полный этих смутных мечтаний, он явился в Глупов и прежде всего под-
вергнул строгому рассмотрению намерения и деяния своих предшественников.
Но когда он взглянул на скрижали, то так и ахнул. Вереницею прошли перед
ним: и Клементий, и Великанов, и Ламврокакис, и Баклан, и маркиз де
Санглот, и Фердыщенко, но что делали эти люди, о чем они думали, какие
задачи преследовали - вот этого-то именно и нельзя было определить ни
под каким видом. Казалось, что весь этот ряд - не что иное, как сонное
мечтание, в котором мелькают образы без лиц, в котором звенят какие-то
смутные крики, похожие на отдаленное галденье захмелевшей толпы... Вот
вышла из мрака одна тень, хлопнула: раз-раз! - и исчезла неведомо куда;
смотришь, на место ее выступает уж другая тень, и тоже хлопает как попа-
ло, и исчезает... "Раззорю!", "не потерплю!" слышится со всех сторон, а
что разорю, чего не потерплю - того разобрать невозможно. Рад бы посто-
рониться, прижаться к углу, но ни посторониться, ни прижаться нельзя,
потому что из всякого угла раздается все то же "раззорю!", которое гонит
укрывающегося в другой угол и там, в свою очередь, опять настигает его.
Это была какая-то дикая энергия, лишенная всякого содержания, так что
даже Бородавкин, несмотря на свою расторопность, несколько усомнился в
достоинстве ее. Один только штатский советник Двоекуров с выгодою выде-
лялся из этой пестрой толпы администраторов, являл ум тонкий и проница-
тельный и вообще выказывал себя продолжателем того преобразовательного
дела, которым ознаменовалось начало восемнадцатого столетия в России.
Его-то, конечно, и взял себе Бородавкин за образец.
Двоекуров совершил очень многое. Он вымостил улицы: Дворянскую и
Большую, собрал недоимки, покровительствовал наукам и ходатайствовал об
учреждении в Глупове академии. Но главная его заслуга состояла в том,
что он ввел в употребление горчицу и лавровый лист. Это последнее
действие до того поразило Бородавкина, что он тотчас же возымел дерзкую
мысль поступить точно таким же образом и относительно прованского масла.
|
BIGLIB
