 |
это был только благовидный предлог, ибо едва ли даже можно предположить,
чтоб Негодяев отказался от насаждения конституции, если б начальство
настоятельно того потребовало. Негодяев принадлежал к школе так называе-
мых "птенцов", которым было решительно все равно, что ни насаждать. Поэ-
тому действительная причина его увольнения заключалась едва ли не в том,
что он был когда-то в Гатчине истопником и, следовательно, до некоторой
степени представлял собой гатчинское демократическое начало. Сверх того,
начальство, по-видимому, убедилось, что войны за просвещение, обративши-
еся потом в войны против просвещения, уже настолько изнурили Глупов, что
почувствовалась потребность на некоторое время его вообще от войн осво-
бодить. Что предположение о конституциях представляло не более как слух,
лишенный твердого основания, - это доказывается, во-первых, новейшими
исследованиями по сему предмету, а во-вторых, тем, что, на место Негодя-
ева, градоначальником был назначен "черкашенин" Микаладзе, который о
конституциях едва ли имел понятие более ясное, нежели Негодяев.
Конечно, невозможно отрицать, что попытки конституционного свойства
существовали; но, как кажется, эти попытки ограничивались тем, что квар-
тальные настолько усовершенствовали свои манеры, что не всякого прохоже-
го хватали за воротник. Это единственная конституция, которая предпола-
галась возможною при тогдашнем младенческом состоянии общества. Прежде
всего необходимо было приучить народ к учтивому обращению и потом уже,
смягчив его нравы, давать ему настоящие якобы права. С точки зрения тео-
ретической такой взгляд, конечно, совершенно верен. Но, с другой сторо-
ны, не меньшего вероятия заслуживает и то соображение, что как ни прив-
лекательна теория учтивого обращения, но, взятая изолированно, она нима-
ло не гарантирует людей от внезапного вторжения теории обращения неучти-
вого (как это и доказано впоследствии появлением на арене истории такой
личности, как майор Угрюм-Бурчеев), и следовательно, если мы действи-
тельно желаем утвердить учтивое обращение на прочном основании, то
все-таки прежде всего должны снабдить людей настоящими якобы правами. А
это, в свою очередь, доказывает, как шатки теории вообще и как мудро
поступают те военачальники, которые относятся к ним с недоверчивость.
Новый градоначальник понял это и потому поставил себе задачею привле-
кать сердца исключительно посредством изящных манер. Будучи в военном
чине, он не обращал внимания на форму, а о дисциплине отзывался даже с
горечью. Ходил всегда в расстегнутом сюртуке, из-под которого заманчиво
виднелась снежной белизны пикейная жилетка и отложные воротнички. Охотно
подавал подчиненным левую руку, охотно улыбался, и не только не позволял
себе ничего утверждать слишком резко, но даже любил, при докладах, упот-
реблять выражения, вроде: "Итак, вы изволили сказать", или: "Я имел уже
честь доложить вам" и т. д. Только однажды, выведенный из терпения про-
должительным противодействием своего помощника, он дозволил себе ска-
зать: "Я уже имел честь подтверждать тебе, курицыну сыну"... но тут же
спохватился и произвел его в следующий чин. Страстный по природе, он с
увлечением предавался дамскому обществу, и в этой страсти нашел себе
преждевременную гибель. В оставленном им сочинении "О благовидной господ
градоначальников наружности" (см. далее, в оправдательных документах) он
довольно подробно изложил свои взгляды на этот предмет, но, как кажется,
не вполне искренно связал свои успехи у глуповских дам с какими-то поли-
тическими и дипломатическими целями. Вероятнее всего, ему было совестно,
что он, как Антоний в Египте, ведет исключительно изнеженную жизнь, и
потому он захотел уверить потомство, что иногда и самая изнеженность мо-
жет иметь смысл административно-полицейский. Догадка эта подтверждается
еще тем, что из рассказа летописца вовсе не видно, чтобы во время его
градоначальствования производились частые аресты или чтоб кто-нибудь был
нещадно бит, без чего, конечно, невозможно было бы обойтись, если б
амурная деятельность его действительно была направлена к ограждению об-
щественной безопасности. Поэтому почти наверное можно утверждать, что он
любил амуры для амуров и был ценителем женских атуров просто, без всяких
политических целей; выдумал же эти последние лишь для ограждения себя
перед начальством, которое, несмотря на свой несомненный либерализм,
все-таки не упускало от времени до времени спрашивать: не пора ли начать
войну? "Он же, - говорит по этому поводу летописец, - жалеючи сиротские
слезы, всегда отвечал: не время, ибо не готовы еще собираемые известным
мне способом для сего материалы. И, не собрав таковых, умре".
Как бы то ни было, но назначение Микаладзе было для глуповцев явлени-
ем в высшей степени отрадным. Предместник его, капитан Негодяев, хотя и
не обладал так называемым "сущим" злонравием, но считал себя человеком
убеждения (летописец везде, вместо слова "убеждения", ставит слово "но-
ров"), и в этом качестве постоянно испытывал, достаточно ли глуповцы
тверды в бедствиях. Результатом такой усиленной административной дея-
тельности было то, что к концу его градоначальничества Глупов представ-
лял беспорядочную кучу почерневших и обветшавших изб, среди которых лишь
съезжий дом гордо высил к небесам свою каланчу. Не было ни еды настоя-
щей, ни одежи изрядной. Глуповцы перестали стыдиться, обросли шерстью и
сосали лапы.
- Но как вы таким манером жить можете? - спросил у обывателей изум-
ленный Микаладзе.
- Так и живем, что настоящей жизни не имеем, - отвечали глуповцы, и
при этом не то засмеялись, не то заплакали.
Понятно, что ввиду такого нравственного расстройства главная забота
нового градоначальника была направлена к тому, чтобы прежде всего снять
с глуповцев испуг. И надо сказать правду, что он действовал в этом смыс-
ле довольно искусно. Предпринят был целый ряд последовательных мер, ко-
торые исключительно клонились к упомянутой выше цели и сущность которых
может быть формулирована следующим образом: 1) просвещение и сопряженные
с оным экзекуции временно прекратить, и 2) законов не издавать. Ре-
зультаты были получены с первого же раза изумительные. Не прошло месяца,
как уже шерсть, которою обросли глуповцы, вылиняла вся без остатка, и
глуповцы стали стыдиться наготы. Спустя еще один месяц они перестали со-
сать лапу, а через полгода в Глупове, после многих лет безмолвия, состо-
ялся первый хоровод, на котором лично присутствовал сам градоначальник и
потчевал женский пол печатными пряниками.
Такими-то мирными подвигами ознаменовал себя черкашенин Микаладзе.
Как и всякое выражение истинно плодотворной деятельности, управление его
не было ни громко, ни блестяще, не отличалось ни внешними завоеваниями,
ни внутренними потрясениями, но оно отвечало потребности минуты и вполне
достигало тех скромных целей, которые предположило себе. Видимых фактов
было мало, но следствия бесчисленны. "Мудрые мира сего! - восклицает по
этому поводу летописец, - прилежно о сем помыслите! и да не смущаются
сердца ваши при взгляде на шелепа и иные орудия, в коих, по высокоумному
мнению вашему, якобы сила и свет просвещения замыкаются!"
По всем этим причинам, издатель настоящей истории находит совершенно
естественным, что летописец, описывая административную деятельность Ми-
каладзе, не очень-то щедр на подробности. Градоначальник этот важен не
столько как прямой деятель, сколько как первый зачинатель на том мирном
пути, по которому чуть-чуть было не пошла глуповская цивилизация. Бла-
готворная сила его действий была неуловима, ибо такие мероприятия, как
рукопожатие, ласковая улыбка и вообще кроткое обращение, чувствуются
лишь непосредственно и не оставляют ярких и видимых следов в истории.
Они не производят переворота ни в экономическом, ни в умственном положе-
нии страны, но ежели вы сравните эти административные проявления с таки-
ми, например, как обозвание управляемых курицыными детьми или беспрерыв-
ное их сечение, то должны будете сознаться, что разница тут огромная.
Многие, рассматривая деятельность Микаладзе, находят ее не во всех отно-
шениях безупречною. Говорят, например, что он не имел никакого права
прекращать просвещение - это так. Но, с другой стороны, если с просвеще-
нием фаталистически сопряжены экзекуции, то не требует ли благоразумие,
чтоб даже и в таком очевидно полезном деле допускались краткие часы для
отдохновения? И еще говорят, что Микаладзе не имел права не издавать за-
конов, - и это, конечно, справедливо. Но, с другой стороны, не видим ли
мы, что народы самые образованные наипаче почитают себя счастливыми в
воскресные и праздничные дни, то есть тогда, когда начальники мнят себя
от писания законов свободными?
Пренебречь этими указаниями опыта едва ли возможно. Пускай рассказ
летописца страдает недостатком ярких и осязательных фактов, - это не
должно мешать нам признать, что Микаладзе был первый в ряду глуповских
градоначальников, который установил драгоценнейший из всех администра-
тивных прецедентов - прецедент кроткого и бесскверного славословия. По-
ложим, что прецедент этот не представлял ничего особенно твердого; поло-
жим, что в дальнейшем своем развитии он подвергался многим случайностям
более или менее жестоким; но нельзя отрицать, что, будучи однажды вве-
ден, он уже никогда не умирал совершенно, а время от времени даже до-
вольно вразумительно напоминал о своем существовании. Ужели же этого ма-
ло?
Одну имел слабость этот достойный правитель - это какое-то неудержи-
мое, почти горячечное стремление к женскому полу. Летописец довольно
подробно останавливается на этой особенности своего героя, но замеча-
тельно, что в рассказе его не видится ни горечи, ни озлобления. Один
только раз он выражается так: "Много было от него порчи женам и девам
глуповским", и этим как будто дает понять, что, и по его мнению, все-та-
ки было бы лучше, если б порчи не было. Но прямого негодования нигде и
ни в чем не выказывается. Впрочем, мы не последуем за летописцем в изоб-
ражении этой слабости, так как желающие познакомиться с нею могут по-
черпнуть все нужное из прилагаемого сочинения: "О благовидной градона-
чальников наружности", написанного самим высокопоставленным автором.
Справедливость требует, однако ж, сказать, что в сочинении этом пропуще-
но одно довольно крупное обстоятельство, о котором упоминается в летопи-
си. А именно: однажды Микаладзе забрался ночью к жене местного казначея,
но едва успел отрешиться от уз (так называет летописец мундир), как был
застигнут врасплох ревнивцем-мужем. Произошла баталия, во время которой
Микаладзе не столько сражался, сколько был сражаем. Но так как он вслед
за тем умылся, то, разумеется, следов от бесчестья не осталось никаких.
Кажется, это была единственная неудача, которую он потерпел в этом роде,
и потому понятно, что он не упомянул об ней в своем сочинении. Это была
такая ничтожная подробность в громадной серии многотрудных его подвигов
по сей части, что не вызвала в нем даже потребности в стратегических со-
ображениях, могущих обеспечить его походы на будущее время...
Микаладзе умер в 1806 году, от истощения сил.
Когда почва была достаточно взрыхлена учтивым обращением и народ от-
дохнул от просвещения, тогда, сама собой, стала на очередь потребность в
законодательстве. Ответом на эту потребность явился статский советник
Феофилакт Иринархович Беневоленский, друг и товарищ Сперанского по семи-
нарии.
С самой ранней юности Беневоленский чувствовал непреоборимую наклон-
ность к законодательству. Сидя на скамьях семинарии, он уже начертал
несколько законов, между которыми наиболее замечательны следующие: "Вся-
кий человек да имеет сердце сокрушенно", "Всяка душа да трепещет" и
"Всякий сверчок до познает соответствующий званию его шесток". Но чем
более рос высокодаровитый юноша, тем непреоборимее делалась врожденная в
нем страсть. Что из него должен во всяком случае образоваться законода-
тель, - в этом никто не сомневался; вопрос заключался только в том, ка-
кого сорта выйдет этот законодатель, то есть напомнит ли он собой глубо-
комыслие и административную прозорливость Ликурга или просто будет
тверд, как Дракон. Он сам чувствовал всю важность этого вопроса, и в
письме к "известному другу" (не скрывается ли под этим именем Сперанс-
кий?) следующим образом описывает свои колебания по этому случаю.
"Сижу я, - пишет он, - в унылом моем уединении, и всеминутно о том
мыслю, какие законы к употреблению наиболее благопотребны суть. Есть за-
коны мудрые, которые хотя человеческое счастие устрояют (таковы, напри-
мер, законы о повсеместном всех людей продовольствовании), но, по обсто-
ятельствам, не всегда бывают полезны; есть законы немудрые, которые,
ничьего счастья не устрояя, по обстоятельствам бывают, однако ж, благо-
потребны (примеров сему не привожу: сам знаешь!); и есть, наконец, зако-
ны средние, не очень мудрые, но и не весьма немудрые, такие, которые, не
будучи ни полезными, ни бесполезными, бывают, однако ж, благопотребны в
смысле наилучшего человеческой жизни наполнения. Например, когда мы за-
бываемся и начинаем мнить себя бессмертными, сколь освежительно действу-
ет на нас сие простое выражение: memento mori16! Так точно и тут. Когда
мы мним, что счастию нашему нет пределов, что мудрые законы не про нас
писаны, а действию немудрых мы не подлежим, тогда являются на помощь за-
коны средние, которых роль в том и заключается, чтоб напоминать живущим,
что несть на земле дыхания, для которого не было бы своевременно написа-
но хотя какого-нибудь закона. И поверишь ли, друг? чем больше я размыш-
ляю, тем больше склоняюсь в пользу законов средних. Они очаровывают мою
душу, потому что это собственно даже не законы, а скорее, так сказать,
сумрак законов. Вступая в их область, чувствуешь, что находишься в обще-
нии с легальностью, но в чем состоит это общение - не понимаешь. И все
сие совершается помимо всякого размышления; ни о чем не думаешь, ничего
|
BIGLIB
