 |
определенного не видишь, но в то же время чувствуешь какое-то беспо-
койство, которое кажется неопределенным, потому что ни на что в особен-
ности не опирается. Это, так сказать, апокалипсическое письмо, которое
может понять только тот, кто его получает. Средние законы имеют в себе
то удобство, что всякий, читая их, говорит: какая глупость! а между тем
всякий же неудержимо стремится исполнять их. Ежели бы, например, издать
такой закон: "всякий да яст", то это будет именно образец тех средних
законов, к выполнению которых каждый устремляется без малейших мер по-
нуждения. Ты спросишь меня, друг: зачем же издавать такие законы, кото-
рые и без того всеми исполняются? На это отвечу: цель издания законов
двоякая: одни издаются для вящего народов и стран устроения, другие -
для того, чтобы законодатели не коснели в праздности"...
И так далее.
Таким образом, когда Беневоленский прибыл в Глупов, взгляд его на за-
конодательство уж установился, и установился именно в том смысле, кото-
рый всего более удовлетворял потребностям минуты. Стало быть, благополу-
чие глуповцев, начатое черкашенином Микаладзе, не только не нарушилось,
но получило лишь пущее утверждение. Глупову именно нужен был "сумрак за-
конов", то есть такие законы, которые, с пользою занимая досуги законо-
дателей, никакого внутреннего касательства до посторонних лиц иметь не
могут. Иногда подобные законы называются даже мудрыми, и, по мнению лю-
дей компетентных, в этом названии нет ничего ни преувеличенного, ни не-
заслуженного.
Но тут встретилось непредвиденное обстоятельство. Едва Беневоленский
приступил к изданию первого закона, как оказалось, что он, как простой
градоначальник, не имеет даже права издавать собственные законы. Когда
секретарь доложил об этом Беневоленскому, он сначала не поверил ему.
Стали рыться в сенатских указах, но хотя перешарили весь архив, а такого
указа, который уполномочивал бы Бородавкиных, Двоекуровых, Великановых,
Беневоленских и т. п. издавать собственного измышления законы, - не ока-
залось.
- Без закона все, что угодно, можно! - говорил секретарь, - только
вот законов писать нельзя-с!
- Странно! - молвил Беневоленский и в ту же минуту отписал по на-
чальству о встреченном им затруднении.
"Прибыл я в город Глупов, - писал он, - и хотя увидел жителей, пред-
местником моим в тучное состояние приведенных, но в законах встретил
столь великое оскудение, что обыватели даже различия никакого между за-
коном и естеством не полагают. И тако, без явного светильника, в претем-
ной ночи бродят. В сей крайности спрашиваю я себя: ежели кому из бродяг
сих случится оступиться или в пропасть впасть, что их от такового паде-
ния остережет? Хотя же в Российской Державе законами изобильно, но все
таковые по разным делам разбрелись, и даже весьма уповательно, что
бо'льшая их часть в бывшие пожары сгорела. И того ради, существенная ви-
дится в том нужда, дабы можно было мне, яко градоначальнику, издавать
для скорости собственного моего умысла законы, хотя бы даже не первого
сорта (о сем и помыслить не смею!), но второго или третьего. В сей мысли
еще более меня утверждает то, что город Глупов, по самой природе своей,
есть, так сказать, область второзакония, для которой нет даже надобности
в законах отяготительных и многомысленных. В ожидании же милостивого на
сие мое ходатайство разрешения, пребываю" и т. д.
Ответ на это представление последовал скоро.
"На представление, - писалось Беневоленскому, - о считаньи города
Глупова областью второзакония, предлагается на рассуждение ваше следую-
щее:
1) Ежели таковых областей, в коих градоначальники станут второго сор-
та законы сочинять, явится изрядное количество, то не произойдет ли от
сего некоторого для архитектуры Российской Державы повреждения?
и 2) Ежели будет предоставлено градоначальникам, яко градоначальни-
кам, второго сорта законы сочинять, то не придется ли потом и сотским,
яко сотским, таковые ж законы издавать предоставить, и какого те законы
будут сорта?"
Беневоленский понял, что вопрос этот заключает в себе косвенный от-
каз, и опечалился этим глубоко. Современники объясняют это огорчение
тем, будто бы души его уже коснулся яд единовластия; но это едва ли так.
Когда человек и без законов имеет возможность делать все, что угодно, то
странно подозревать его в честолюбии за такое действие, которое не
только не распространяет, но именно ограничивает эту возможность. Ибо
закон, какой бы он ни был (даже такой, как, например: "всякий да яст",
или "всякая душа да трепещет"), все-таки имеет ограничивающую силу, ко-
торая никогда честолюбцам не по душе. Очевидно, стало быть, что Бенево-
ленский был не столько честолюбец, сколько добросердечный доктринер, ко-
торому казалось предосудительным даже утереть себе нос, если в законах
не формулировано ясно, что "всякий имеющий надобность утереть свой нос -
да утрет".
Как бы то ни было, но Беневоленский настолько огорчился отказом, что
удалился в дом купчихи Распоповой (которую уважал за искусство печь пи-
роги с начинкой) и, чтобы дать исход пожиравшей его жажде умственной де-
ятельности, с упоением предался сочинению проповедей. Целый месяц во
всех городских церквах читали попы эти мастерские проповеди, и целый ме-
сяц вздыхали глуповцы, слушая их, - так чувствительно они были написаны!
Сам градоначальник учил попов, как произносить их.
- Проповедник, - говорил он, - обязан иметь сердце сокрушенно и,
следственно, главу слегка наклоненную набок. Глас не лаятельный, но том-
ный, как бы воздыхающий. Руками не неистовствовать, но, утвердив перво-
начально правую руку близ сердца (сего истинного источника всех воздыха-
ний), постепенно оную отодвигать в пространство, а потом вспять к тому
же источнику обращать. В патетических местах не выкрикивать и ненужных
слов от себя не сочинять, но токмо воздыхать громчае.
А глуповцы между тем тучнели все больше и больше, и Беневоленский не
только не огорчался этим, но радовался. Ни разу не пришло ему на мысль:
а что, кабы сим благополучным людям да кровь пустить? напротив того,
наблюдая из окон дома Распоповой, как обыватели бродят, переваливаясь,
по улицам, он даже задавал себе вопрос: не потому ли люди сии и благопо-
лучны, что никакого сорта законы не тревожат их? Однако ж последнее
предположение было слишком горько, чтоб мысль его успокоилась на нем.
Едва отрывал он взоры от ликующих глуповцев, как тоска по законода-
тельству снова овладевала им.
- Я даже изобразить сего не в состоянии, почтеннейшая Марфа Те-
рентьевна, - обращался он к купчихе Распоповой, - что бы я такое наде-
лал, и как были бы сии люди против нынешнего благополучнее, если б мне
хотя по одному закону в день издавать предоставлено было!
Наконец он не выдержал. В одну темную ночь, когда не только будочни-
ки, но и собаки спали, он вышел крадучись на улицу и во множестве разб-
росал листочки, на которых был написан первый, сочиненный им для Глупо-
ва, закон. И хотя он понимал, что этот путь распубликования законов
весьма предосудителен, но долго сдерживаемая страсть к законодательству
так громко вопияла об удовлетворении, что перед голосом ее умолкли даже
доводы благоразумия.
Закон был, видимо, написан второпях, а потому отличался необыкновен-
ною краткостью. На другой день, идя на базар, глуповцы подняли с полу
бумажки и прочитали следующее:
ЗАКОН 1-й
"Всякий человек да опасно ходит; откупщик же да принесет дары".
И только. Но смысл закона был ясен, и откупщик на другой же день
явился к градоначальнику. Произошло объяснение; откупщик доказывал, что
он и прежде готов был по мере возможности; Беневоленский же возражал,
что он в прежнем неопределенном положении оставаться не может; что такое
выражение, как "мера возможности", ничего не говорит ни уму, ни сердцу,
и что ясен только закон. Остановились на трех тысячах рублей в год и
постановили считать эту цифру законною, до тех пор, однако ж, пока "обс-
тоятельства перемены законам не сделают".
Рассказав этот случай, летописец спрашивает себя: была ли польза от
такого закона? и отвечает на этот вопрос утвердительно. "Напоминанием об
опасном хождении, - говорит он, - жители города Глупова нимало потрево-
жены не были, ибо и до того, по самой своей природе, великую к таковому
хождению способность имели и повсеминутно в оном упражнялись. Но откуп-
щик пользу того узаконения ощутил подлинно, ибо когда преемник Бенево-
ленского, Прыщ, вместо обычных трех тысяч, потребовал против прежнего
вдвое, то откупщик продерзостно отвечал: "Не могу, ибо по закону более
трех тысяч давать не обязываюсь". Прыщ же сказал: "И мы тот закон пере-
меним". И переменил".
Ободренный успехом первого закона, Беневоленский начал деятельно при-
готовляться к изданию второго. Плоды оказались скорые, и на улицах горо-
да, тем же таинственным путем, явился новый и уже более пространный за-
кон, который гласил тако:
УСТАВ О ДОБРОПОРЯДОЧНОМ ПИРОГОВ ПЕЧЕНИИ
"1. Всякий да печет по праздникам пироги, не возбраняя себе таковое
печение и будни.
2. Начинку всякий да употребляет по состоянию. Тако: поймав в реке
рыбу - класть; изрубив намелко скотское мясо - класть же; изрубив капус-
ту - тоже класть. Люди неимущие да кладут требуху.
Примечание. Делать пироги из грязи, глины и строительных материалов
навсегда возбраняется.
3. По положении начинки и удобрении оной должным числом масла и яиц,
класть пирог в печь и содержать в вольном духе, доколе не зарумянится.
4. По вынутии из печи всякий да возьмет в руку нож и, вырезав из се-
редины часть, да принесет оную в дар.
5. Исполнивший сие да яст".
Глуповцы тем быстрее поняли смысл этого нового узаконения, что они
издревле были приучены вырезывать часть своего пирога и приносить ее в
дар. Хотя же в последнее время, при либеральном управлении Микаладзе,
обычай этот, по упущению, не исполнялся, но они не роптали на его возоб-
новление, ибо надеялись, что он еще теснее скрепит благожелательные от-
ношения, существовавшие между ними и новым градоначальником. Все напере-
рыв спешили обрадовать Беневоленского; каждый приносил лучшую часть, а
некоторые дарили даже по целому пирогу.
С тех пор законодательная деятельность в городе Глупове закипела. Не
проходило дня, чтоб не явилось нового подметного письма и чтобы глуповцы
не были чем-нибудь обрадованы. Настал, наконец, момент, когда Бенево-
ленский начал даже помышлять о конституции.
- Конституция, доложу я вам, почтеннейшая моя Марфа Терентьевна, -
говорил он купчихе Распоповой, - вовсе не такое уж пугало, как люди нес-
мысленные о сем полагают. Смысл каждой конституции таков: всякий в дому
своем благополучно да почивает! Что же тут, спрашиваю я вас, сударыня
моя, страшного или презорного?
И начал он обдумывать свое намерение, но чем больше думал, тем более
запутывался в своих мыслях. Всего более его смущало то, что он не мог
дать достаточно твердого определения слову: "права'". Слово "обязаннос-
ти" он сознавал очень ясно, так что мог об этом предмете написать целые
дести бумаги, но "права'" - что такое "права'"? Достаточно ли было опре-
делить их, сказав: "всякий в дому своем благополучно да почивает"? не
будет ли это чересчур уж кратко? А с другой стороны, если пуститься в
разъяснения, не будет ли чересчур уж обширно и для самих глуповцев обре-
менительно?
Сомнения эти разрешились тем, что Беневоленский, в виде переходной
меры, издал "Устав о свойственном градоначальнику добросердечии", кото-
рый, по обширности его, помещается в оправдательных документах.
- Знаю я, - говорил он по этому случаю купчихе Распоповой, - что ис-
тинной конституции документ сей в себе еще не заключает, но прошу вас,
моя почтеннейшая, принять в соображение, что никакое здание, хотя бы да-
же то был куриный хлев, разом не завершается! По времени, выполним и ос-
тальное достолюбезное нам дело, а теперь утешимся тем, что возложим упо-
вание наше на бога!
Тем не менее нет никакого повода сомневаться, что Беневоленский рано
или поздно привел бы в исполнение свое намерение, но в это время над ним
уже нависли тучи. Виною всему был Бонапарт. Наступил 1811 год, и отноше-
ния России к Наполеону сделались чрезвычайно натянутыми. Однако ж слава
этого нового "бича божия" еще не померкла и даже достигла Глупова. Там,
между многочисленными его почитательницами (замечательно, что особенною
приверженностью к врагу человечества отличался женский пол), самый горя-
чий фанатизм выказывала купчиха Распопова.
- Уж как мне этого Бонапарта захотелось! - говаривала она Беневоленс-
кому, - кажется, ничего бы не пожалела, только бы глазком на него взгля-
нуть!
Сначала Беневоленский сердился и даже называл речи Распоповой
"дурьими", но так как Марфа Терентьевна не унималась, а все больше и
больше приставала к градоначальнику: вынь да положь Бонапарта, то под
|
BIGLIB
