 |
конец он изнемог. Он понял, что не исполнить требование "дурьей породы"
невозможно, и мало-помалу пришел даже к тому, что не находил в нем ниче-
го предосудительного.
- Что же! пущай дурья порода натешится! - говорил он себе в утешение,
- кому от этого убыток!
И вот он вступил в секретные сношения с Наполеоном...
Каким образом об этих сношениях было узнано - это известно одному бо-
гу; но кажется, что сам Наполеон разболтал о том князю Куракину во время
одного из своих petits leve's17. И вот, в одно прекрасное утро, Глупов
был изумлен, узнав, что им управляет не градоначальник, а изменник, и
что из губернии едет особенная комиссия ревизовать его измену.
Тут открылось все: и то, что Беневоленский тайно призывал Наполеона в
Глупов, и то, что он издавал свои собственные законы. В оправдание свое
он мог сказать только то, что никогда глуповцы в столь тучном состоянии
не были, как при нем, но оправдание это не приняли, или, лучше сказать,
ответили на него так, что "правее бы он был, если б глуповцев совсем в
отощание привел, лишь бы от издания нелепых своих строчек, кои продер-
зостно законами именует, воздержался".
Была теплая лунная ночь, когда к градоначальническому дому подвезли
кибитку. Беневоленский твердою поступью сошел на крыльцо и хотел было
поклониться на все четыре стороны, как с смущением увидел, что на улице
никого нет, кроме двух жандармов. По обыкновению, глуповцы в этом случае
удивили мир своею неблагодарностью, и как только узнали, что градона-
чальнику приходится плохо, так тотчас же лишили его своей популярности.
Но как ни горька была эта чаша, Беневоленский испил ее с бодрым духом.
Внятным и ясным голосом он произнес: "Бездельники!" - и, сев в кибитку,
благополучно проследовал в тот край, куда Макар телят не гонял.
Так окончил свое административное поприще градоначальник, в котором
страсть к законодательству находилась в непрерывной борьбе с страстью к
пирогам. Изданные им законы в настоящее время, впрочем, действия не име-
ют.
Но счастию глуповцев, по-видимому, не предстояло еще скорого конца.
На смену Беневоленскому явился подполковник Прыщ и привез с собою систе-
му администрации еще более упрощенную.
Прыщ был уже не молод, но сохранился необыкновенно. Плечистый, сло-
женный кряжем, он всею своею фигурой так, казалось, и говорил: не смот-
рите на то, что у меня седые усы: я могу! я еще очень могу! Он был ру-
мян, имел алые и сочные губы, из-за которых виднелся ряд белых зубов;
походка у него была деятельная и бодрая, жест быстрый. И все это украша-
лось блестящими штаб-офицерскими эполетами, которые так и играли на пле-
чах при малейшем его движении.
По принятому обыкновению, он сделал рекомендательные визиты к городс-
ким властям и прочим знатным обоего пола особам, и при этом развил перед
ними свою программу.
- Я человек простой-с, - говорил он одним, - и не для того сюда прие-
хал, чтобы издавать законы-с. Моя обязанность наблюсти, чтобы законы бы-
ли в целости и не валялись по столам-с. Конечно, и у меня есть план кам-
пании, но этот план таков: отдохнуть-с!
Другим он говорил так:
- Состояние у меня, благодарение Богу, изрядное. Командовал-с; стало
быть, не растратил, а умножил-с. Следственно, какие есть насчет этого
законы - те знаю, а новых издавать не желаю. Конечно, многие на моем
месте понеслись бы в атаку, а может быть, даже устроили бы бомбардиров-
ку, но я человек простой и утешения для себя в атаках не вижу-с!
Третьим высказывался так:
- Я не либерал и либералом никогда не бывал-с. Действую всегда прямо
и потому даже от законов держусь в отдалении. В затруднительных случаях
приказываю поискать, но требую одного: чтоб закон был старый. Новых за-
конов не люблю-с. Многое в них пропускается, а о прочем и совсем не упо-
минается. Так я всегда говорил, так отозвался и теперь, когда отправлял-
ся сюда. От новых, говорю, законов увольте, прочее же надеюсь исполнить
в точности!
Наконец, четвертым он изображал себя в следующих красках:
- Про себя могу сказать одно: в сражениях не бывал-с, но в парадах
закален даже сверх пропорции. Новых идей не понимаю. Не понимаю даже то-
го, зачем их следует понимать-с.
Этого мало: в первый же праздничный день он собрал генеральную сходку
глуповцев и перед нею формальным образом подтвердил свои взгляды на ад-
министрацию.
- Ну, старички, - сказал он обывателям, - давайте жить мирно. Не тро-
гайте вы меня, а я вас не трону. Сажайте и сейте, ешьте и пейте, заводи-
те фабрики и заводы - что же-с! все это вам же на пользу-с! По мне, даже
монументы воздвигайте - я и в этом препятствовать не стану! Только с ог-
нем, ради Христа, осторожнее обращайтесь, потому что тут не долго и до
греха. Имущества свои попалите, сами погорите - что хорошего!
Как ни избалованы были глуповцы двумя последними градоначальниками,
но либерализм столь беспредельный заставил их призадуматься: нет ли тут
подвоха? Поэтому некоторое время они осматривались, разузнавали, говори-
ли шепотом и вообще "опасно ходили". Казалось несколько странным, что
градоначальник не только отказывается от вмешательства в обывательские
дела, но даже утверждает, что в этом-то невмешательстве и заключается
вся сущность администрации.
- И законов издавать не будешь? - спрашивали они его с недоверчи-
востью.
- И законов не буду издавать - живите с Богом!
- То-то! уж ты сделай милость, не издавай! Смотри, как за это прох-
восту-то (так называли они Беневоленского) досталось! Стало быть, коли
опять за то же примешься, как бы и тебе и нам в ответ не попасть!
Но Прыщ был совершенно искренен в своих заявлениях и твердо решился
следовать по избранному пути. Прекратив все дела, он ходил по гостям,
принимал обеды и балы и даже завел стаю борзых и гончих собак, с которы-
ми травил на городском выгоне зайцев, лисиц, а однажды заполевал очень
хорошенькую мещаночку. Не без иронии отзывался он о своем предместнике,
томившемся в то время в заточении.
- Филат Иринархович, - говорил, - больше на бумаге сулил, что обыва-
тели при нем якобы благополучно в домах своих почивать будут, а я на
практике это самое предоставлю... да-с!
И точно: несмотря на то что первые шаги Прыща были встречены глупов-
цами с недоверием, они не успели и оглянуться, как всего у них очутилось
против прежнего вдвое и втрое. Пчела роилась необыкновенно, так что меду
и воску было отправлено в Византию почти столько же, сколько при великом
князе Олеге. Хотя скотских падежей не было, но кож оказалось множество,
и так как глуповцам за всем тем ловчее было щеголять в лаптях, нежели в
сапогах, то и кожи спровадили в Византию полностию, и за все получили
чистыми ассигнациями. А поелику навоз производить стало всякому вольно,
то и хлеба уродилось столько, что, кроме продажи, осталось даже на
собственное употребление. "Не то что в других городах, - с горечью гово-
рит летописец, - где железные дороги18 не успевают перевозить дары зем-
ные, на продажу назначенные, жители же от бескормицы в отощание прихо-
дят. В Глупове, в сию счастливую годину, не токмо хозяин, но и всякий
наймит ел хлеб настоящий, а не в редкость бывали и шти с приварком".
Прыщ смотрел на это благополучие и радовался. Да и нельзя было не ра-
доваться ему, потому что всеобщее изобилие отразилось и на нем. Амбары
его ломились от приношений, делаемых в натуре; сундуки не смещали сереб-
ра и золота, а ассигнации просто валялись на полу.
Так прошел и еще год, в течение которого у глуповцев всякого добра
явилось уже не вдвое или втрое, но вчетверо. Но по мере того, как разви-
валась свобода, нарождался и исконный враг ее - анализ. С увеличением
материального благосостояния приобретался досуг, а с приобретением досу-
га явилась способность исследовать и испытывать природу вещей. Так быва-
ет всегда, но глуповцы употребили эту "новоявленную у них способность"
не для того, чтобы упрочить свое благополучие, а для того, чтоб оное по-
дорвать.
Неокрепшие в самоуправлении, глуповцы начали приписывать это явление
посредничеству какой-то неведомой силы. А так как на их языке неведомая
сила носила название чертовщины, то и стали думать, что тут не совсем
чисто и что, следовательно, участие черта в этом деле не может подлежать
сомнению. Стали присматривать за Прыщом и нашли в его поведении нечто
сомнительное. Рассказывали, например, что однажды кто-то застал его спя-
щим на диване, причем будто бы тело его было кругом обставлено мышелов-
ками. Другие шли далее и утверждали, что Прыщ каждую ночь уходит спать
на ледник. Все это обнаруживало нечто таинственное, и хотя никто не
спросил себя, какое кому дело до того, что градоначальник спит на ледни-
ке, а не в обыкновенной спальной, но всякий тревожился. Общие подозрения
еще более увеличились, когда заметили, что местный предводитель дво-
рянства с некоторого времени находится в каком-то неестественно-возбуж-
денном состоянии и всякий раз, как встретится с градоначальником, начи-
нает кружиться и выделывать нелепые телодвижения.
Нельзя сказать, чтоб предводитель отличался особенными качествами ума
и сердца; но у него был желудок, в котором, как в могиле, исчезали вся-
кие куски. Этот не весьма замысловатый дар природы сделался для него ис-
точником живейших наслаждений. Каждый день с раннего утра он отправлялся
в поход по городу и поднюхивал запахи, вылетавшие из обывательских ку-
хонь. В короткое время обоняние его было до такой степени изощрено, что
он мог безошибочно угадать составные части самого сложного фарша.
Уже при первом свидании с градоначальником предводитель почувствовал,
что в этом сановнике таится что-то не совсем обыкновенное, а именно, что
от него пахнет трюфелями. Долгое время он боролся с своею догадкою, при-
нимая ее за мечту воспаленного съестными припасами воображения, но чем
чаще повторялись свидания, тем мучительнее становились сомнения. Наконец
он не выдержал и сообщил о своих подозрениях письмоводителю дворянской
опеки Половинкину.
- Пахнет от него! - говорил он своему изумленному наперснику, - пах-
нет! Точно вот в колбасной лавке!
- Может быть, они трюфельной помадой голову себе мажут-с? - усомнился
Половинкин.
- Ну, это, брат, дудки! После этого каждый поросенок будет тебе в
глаза лгать, что он не поросенок, а только поросячьими духами прыскает-
ся!
На первый раз разговор не имел других последствий, но мысль о поро-
сячьих духах глубоко запала в душу предводителя. Впавши в гастрономичес-
кую тоску, он слонялся по городу, словно влюбленный, и, завидев где-ни-
будь Прыща, самым нелепым образом облизывался. Однажды, во время како-
го-то соединенного заседания, имевшего предметом устройство во время
масленицы усиленного гастрономического торжества, предводитель, доведен-
ный до исступления острым запахом, распространяемым градоначальником,
вне себя вскочил с своего места и крикнул: "Уксусу и горчицы!" И затем,
припав к градоначальнической голове, стал ее нюхать.
Изумление лиц, присутствовавших при этой загадочной сцене, было бесп-
редельно. Странным показалось и то, что градоначальник, хотя и сквозь
зубы, но довольно неосторожно сказал:
- Угадал, каналья!
И потом, спохватившись, с непринужденностию, очевидно притворною,
прибавил:
- Кажется, наш достойнейший предводитель принял мою голову за фарши-
рованную... ха, ха!
Увы! Это косвенное признание заключало в себе самую горькую правду!
Предводитель упал в обморок и вытерпел горячку, но ничего не забыл и
ничему не научился. Произошло несколько сцен, почти неприличных. Предво-
дитель юлил, кружился и наконец, очутившись однажды с Прыщом глаз на
глаз, решился.
- Кусочек! - стонал он перед градоначальником, зорко следя за выраже-
нием глаз облюбованной им жертвы.
При первом же звуке столь определенно формулированной просьбы градо-
начальник дрогнул. Положение его сразу обрисовалось с той бесповоротной
ясностью, при которой всякие соглашения становятся бесполезными. Он роб-
ко взглянул на своего обидчика и, встретив его полный решимости взор,
вдруг впал в состояние беспредельной тоски.
Тем не менее он все-таки сделал слабую попытку дать отпор. Завязалась
борьба; но предводитель вошел уже в ярость и не помнил себя. Глаза его
сверкали, брюхо сладостно ныло. Он задыхался, стонал, называл градона-
чальника "душкой", "милкой" и другими несвойственными этому сану имена-
ми; лизал его, нюхал и т. д. Наконец с неслыханным остервенением бросил-
ся предводитель на свою жертву, отрезал ножом ломоть головы и немедленно
проглотил...
За первым ломтем последовал другой, потом третий, до тех пор, пока не
осталось ни крохи...
Тогда градоначальник вдруг вскочил и стал обтирать лапками те места
своего тела, которые предводитель полил уксусом. Потом он закружился на
|
BIGLIB
