 |
одном месте и вдруг всем корпусом грохнулся на пол.
На другой день глуповцы узнали, что у градоначальника их была фарши-
рованная голова...
Но никто не догадался, что, благодаря именно этому обстоятельству,
город был доведен до такого благосостояния, которому подобного не предс-
тавляли летописи с самого его основания.
ПОКЛОНЕНИЕ МАМОНЕ И ПОКАЯНИЕ
Человеческая жизнь - сновидение, говорят философы-спиритуалисты, и
если б они были вполне логичны, то прибавили бы: и история - тоже снови-
дение. Разумеется, взятые абсолютно, оба эти сравнения одинаково нелепы,
однако нельзя не сознаться, что в истории действительно встречаются по
местам словно провалы, перед которыми мысль человеческая останавливается
не без недоумения. Поток жизни как бы прекращает свое естественное тече-
ние и образует водоворот, который кружится на одном месте, брызжет и
покрывается мутною накипью, сквозь которую невозможно различить ни ясных
типических черт, ни даже сколько-нибудь обособившихся явлений. Сбивчивые
и неосмысленные события бессвязно следуют одно за другим, и люди, по-ви-
димому, не преследуют никаких других целей, кроме защиты нынешнего дня.
Попеременно, они то трепещут, то торжествуют, и чем сильнее дает себя
чувствовать унижение, тем жестче и мстительнее торжество. Источник, из
которого вышла эта тревога, уже замутился; начала, во имя которых воз-
никла борьба, стушевались; остается борьба для борьбы, искусство для ис-
кусства, изобретающее дыбу, хождение по спицам и т. д.
Конечно, тревога эта преимущественно сосредоточивается на поверхнос-
ти; однако ж едва ли возможно утверждать, что и на дне в это время обс-
тоит благополучно. Что происходит в тех слоях пучины, которые следуют
непосредственно за верхним слоем и далее, до самого дна? пребывают ли
они спокойными, или и на них производит свое давление тревога, обнару-
жившаяся в верхнем слое? - с полною достоверностью определить это невоз-
можно, так как вообще у нас еще нет привычки приглядываться к тому, что
уходит далеко вглубь. Но едва ли мы ошибемся, сказавши, что давление
чувствуется и там. Отчасти оно выражается в форме материальных ущербов и
утрат, но преимущественно в форме более или менее продолжительной отс-
рочки общественного развития. И хотя результаты этих утрат с особенною
горечью сказываются лишь впоследствии, однако ж можно догадаться, что и
современники без особенного удовольствия относятся к тем давлениям, ко-
торые тяготеют над ними.
Одну из таких тяжких исторических эпох, вероятно, переживал Глупов в
описываемое летописцем время. Собственная внутренняя жизнь города спря-
талась на дно, на поверхность же выступили какие-то злостные эманации,
которые и завладели всецело ареной истории. Искусственные примеси сверху
донизу опутали Глупов, и ежели можно сказать, что в общей экономии его
существования эта искусственность была небесполезна, то с не меньшею
правдой можно утверждать и то, что люди, живущие под гнетом ее, суть лю-
ди не весьма счастливые. Претерпеть Бородавкина для того, чтоб познать
пользу употребления некоторых злаков; претерпеть Урус-Кугуш-Кильдибаева
для того, чтоб ознакомится с настоящею отвагою, - как хотите, а такой
удел не может быть назван ни истинно нормальным, ни особенно лестным,
хотя, с другой стороны, и нельзя отрицать, что некоторые злаки действи-
тельно полезны, да и отвага, употребленная в свое время и в своем месте,
тоже не вредит.
При таких условиях невозможно ожидать, чтобы обыватели оказали ка-
кие-нибудь подвиги по части благоустройства и благочиния или особенно
успели по части наук и искусств. Для них подобные исторические эпохи
суть годы учения, в течение которых они испытывают себя в одном: в какой
мере они могут претерпеть. Такими именно и представляет нам летописец
своих сограждан. Из рассказа его видно, что глуповцы беспрекословно под-
чиняются капризам истории и не представляют никаких данных, по которым
можно было бы судить о степени их зрелости, в смысле самоуправления;
что, напротив того, они мечутся из стороны в сторону, без всякого плана,
как бы гонимые безотчетным страхом. Никто не станет отрицать, что эта
картина не лестная, но иною она не может и быть, потому что материалом
для нее служит человек, которому с изумительным постоянством долбят го-
лову и который, разумеется, не может прийти к другому результату, кроме
ошеломления. Историю этих ошеломлений летописец раскрывает перед нами с
тою безыскусственностью и правдою, которыми всегда отличаются рассказы
бытописателей-архивариусов. По моему мнению, это все, чего мы имеем пра-
во требовать от него. Никакого преднамеренного глумления в рассказе его
не замечается: напротив того, во многих местах заметно даже сочувствие к
бедным ошеломляемым. Уже один тот факт, что, несмотря на смертный бой,
глуповцы все-таки продолжают жить, достаточно свидетельствует в пользу
их устойчивости и заслуживает серьезного внимания со стороны историка.
Не забудем, что летописец преимущественно ведет речь о так называемой
черни, которая и доселе считается стоящею как бы вне пределов истории. С
одной стороны, его умственному взору представляется сила, подкравшаяся
издалека и успевшая организоваться и окрепнуть, с другой - рассыпавшиеся
по углам и всегда застигаемые врасплох людишки и сироты. Возможно ли ка-
кое-нибудь сомнение насчет характера отношений, которые имеют возникнуть
из сопоставления стихий столь противоположных?
Что сила, о которой идет речь, отнюдь не выдуманная - это доказывает-
ся тем, что представление об ней даже положило основание целой истори-
ческой школе. Представители этой школы совершенно искренно проповедуют,
что чем больше уничтожать обывателей, тем благополучнее они будут и тем
блестящее будет сама история. Конечно, это мнение не весьма умное, но
как доказать это людям, которые настолько в себе уверены, что никаких
доказательств не слушают и не принимают? Прежде нежели начать доказы-
вать, надобно еще заставить себя выслушать, а как это сделать, когда жа-
лобщик самого себя не умеет достаточно убедить, что его не следует ист-
реблять?
- Говорил я ему: какой вы, сударь, имеете резон драться? а он только
знай по зубам щелкает: вот тебе резон! вот тебе резон!
Такова единственно ясная формула взаимных отношений, возможная при
подобных условиях. Нет резона драться, но нет резона и не драться; в ре-
зультате виднеется лишь печальная тавтология, в которой оплеуха объявля-
ется оплеухою. Конечно, тавтология эта держится на нитке, на одной
только нитке, но как оборвать эту нитку? - в этом-то весь и вопрос. И
вот само собою высказывается мнение: не лучше ли возложить упование на
будущее? Это мнение тоже не весьма умное, но что же делать, если никаких
других мнений еще не выработалось? И вот его-то, по-видимому, держались
и глуповцы.
Уподобив себя должникам, находящимся во власти вечных кредиторов, они
рассудили, что на свете бывают всякие кредиторы: и разумные и неразум-
ные. Разумный кредитор помогает должнику выйти из стесненных обстоя-
тельств и в вознаграждение за свою разумность получает свой долг. Нера-
зумный кредитор сажает должника в острог или непрерывно сечет его и в
вознаграждение не получает ничего. Рассудив таким образом, глуповцы ста-
ли ждать, не сделаются ли все кредиторы разумными? И ждут до сего дня.
Поэтому я не вижу в рассказах летописца ничего такого, что посягало
бы на достоинство обывателей города Глупова. Это люди, как и все другие,
с тою только оговоркою, что природные их свойства обросли массой нанос-
ных атомов, за которою почти ничего не видно. Поэтому о действительных
"свойствах" и речи нет, а есть речь только о наносных атомах. Было ли бы
лучше или даже приятнее, если б летописец, вместо описания нестройных
движений, изобразил в Глупове идеальное средоточие законности и права?
Например, в ту минуту, когда Бородавкин требует повсеместного распрост-
ранения горчицы, было ли бы для читателей приятнее, если б летописец
заставил обывателей не трепетать перед ним, а с успехом доказывать нес-
воевременность и неуместность его затей?
Положа руку на сердце, я утверждаю, что подобное извращение глуповс-
ких обычаев было бы не только не полезно, но даже положительно неприят-
но. И причина тому очень проста: рассказ летописца в этом виде оказался
бы несогласным с истиною.
Неожиданное усекновение головы майора Прыща не оказало почти никакого
влияния на благополучие обывателей. Некоторое время, за оскудением гра-
доначальников, городом управляли квартальные; но так как либерализм еще
продолжал давать тон жизни, то и они не бросались на жителей, но учтиво
прогуливались по базару и умильно рассматривали, который кусок пожирнее.
Но даже и эти скромные походы не всегда сопровождались для них удачею,
потому что обыватели настолько осмелились, что охотно дарили только тре-
бухой.
Последствием такого благополучия было то, что в течение целого года в
Глупове состоялся всего один заговор, но и то не со стороны обывателей
против квартальных (как это обыкновенно бывает), а напротив того, со
стороны квартальных против обывателей (чего никогда не бывает). А имен-
но: мучимые голодом квартальные решились отравить в гостином дворе всех
собак, дабы иметь в ночное время беспрепятственный вход в лавки. К
счастью, покушение было усмотрено вовремя, и заговор разрешился тем, что
самих же заговорщиков лишили на время установленной дачи требухи.
После того прибыл в Глупов статский советник Иванов, но оказался
столь малого роста, что не мог вмещать ничего пространного. Как нарочно,
это случилось в ту самую пору, когда страсть к законодательству приняла
в нашем отечестве размеры чуть-чуть не опасные; канцелярии кипели уста-
вами, как никогда не кипели сказочные реки млеком и медом, и каждый ус-
тав весил отнюдь не менее фунта. Вот это-то обстоятельство именно и при-
чинило погибель Иванова, рассказ о которой, впрочем, существует в двух
совершенно различных вариантах. Один вариант говорит, что Иванов умер от
испуга, получив слишком обширный сенатский указ, понять который он не
надеялся. Другой вариант утверждает, что Иванов вовсе не умер, а был
уволен в отставку за то, что голова его, вследствие постепенного присы-
хания мозгов (от ненужности в их употреблении), перешла в зачаточное
состояние. После этого он будто бы жил еще долгое время в собственном
имении, где и удалось ему положить начало целой особи короткоголовых
(микрокефалов), которые существуют и доднесь.
Каковой из этих двух вариантов заслуживает большего доверия - решить
трудно; но справедливость требует сказать, что атрофирование столь важ-
ного органа, как голова, едва ли могло свершиться в такое короткое вре-
мя. Однако ж, с другой стороны, не подлежит сомнению, что микрокефалы
действительно существуют и что родоначальником их предание называет
именно статского советника Иванова. Впрочем, для нас это вопрос второс-
тепенный; важно же то, что глуповцы, и во времена Иванова, продолжали
быть благополучными и что, следовательно, изъян, которым он обладал,
послужил обывателям не во вред, а на пользу.
В 1815 году приехал на смену Иванову виконт дю Шарио, французский вы-
ходец. Париж был взят; враг человечества навсегда водворен на острове
Св. Елены; "Московские ведомости" заявили, что с посрамлением врага за-
дача их кончилась, и обещали прекратить свое существование; но на другой
день взяли свое обещание назад и дали другое, которым обязывались прек-
ратить свое существование лишь тогда, когда Париж будет взят вторично.
Ликование было общее, а вместе со всеми ликовал и Глупов. Вспомнили про
купчиху Распопову, как она, вместе с Беневоленским, интриговала в пользу
Наполеона, выволокли ее на улицу и разрешили мальчишкам дразнить. Целый
день преследовали маленькие негодяи злосчастную вдову, называли ее Бона-
партовной, антихристовой наложницей и проч., покуда наконец она не приш-
ла в исступление и не начала прорицать. Смысл этих прорицаний объяснился
лишь впоследствии, когда в Глупов прибыл Угрюм-Бурчеев и не оставил в
городе камня на камне.
Дю Шарио был весел. Во-первых, его эмигрантскому сердцу было радост-
но, что Париж взят; во-вторых, он столько времени настоящим манером не
едал, что глуповские пироги с начинкой показались ему райскою пищей. На-
евшись досыта, он потребовал, чтоб ему немедленно указали место, где бы-
ло бы можно passer son temps а faire des be^tises19, и был отменно дово-
лен, когда узнал, что в Солдатской слободе есть именно такой дом, какого
ему желательно. Затем он начал болтать и уже не переставал до тех пор,
покуда не был, по распоряжению начальства, выпровожен из Глупова за гра-
ницу. Но так как он все-таки был сыном XVIII века, то в болтовне его не-
редко прорывался дух исследования, который мог бы дать очень горькие
плоды, если б он не был в значительной степени смягчен духом легкомыс-
лия. Так, например, однажды он начал объяснять глуповцам права человека;
но, к счастью, кончил тем, что объяснил права Бурбонов. В другой раз он
начал с того, что убеждал обывателей уверовать в богиню Разума, и кончил
тем, что просил признать непогрешимость папы. Все это были, однако ж,
одни facons de parler20; и в сущности виконт готов был стать на сторону
какого угодно убеждения или догмата, если имел в виду, что за это ему
перепадет лишний четвертак.
Он веселился без устали, почти ежедневно устроивал маскарады, одевал-
ся дебардером, танцевал канкан и в особенности любил интриговать муж-
чин21. Мастерски пел он гривуазные песенки и уверял, что этим песням на-
|
BIGLIB
