 |
На грязном голом полу валялись два полуобнаженные человеческие остова
(это были сами блаженные, уже успевшие возвратиться с богомолья), кото-
рые бормотали и выкрикивали какие-то бессвязные слова и в то же время
вздрагивали, кривлялись и корчились, словно в лихорадке. Мутный свет
проходил в нору сквозь единственное крошечное окошко, покрытое слоем пы-
ли и паутины; на стенах слоилась сырость и плесень. Запах был до того
отвратительный, что Грустилов в первую минуту сконфузился и зажал нос.
Прозорливая старушка заметила это.
- Духи царские! духи райские! - запела она пронзительным голосом, -
не надо ли кому духов?
И сделала при этом такое движение, что Грустилов наверное поколебался
бы, если б Пфейферша не поддержала его.
- Спит душа твоя... спит глубоко! - сказала она строго, - а еще так
недавно ты хвалился своей бодростью!
- Спит душенька на подушечке... спит душенька на перинушке... а бо-
женька тук-тук! да по головке тук-тук! да по темечку тук-тук! - визжала
блаженная, бросая в Грустилова щепками, землею и сором.
Парамоша лаял по-собачьи и кричал по-петушиному.
- Брысь, сатана! петух запел! - бормотал он в промежутках.
- Маловерный! Вспомни внутреннее слово! - настаивала с своей стороны
Пфейферша.
Грустилов ободрился.
- Матушка Аксинья Егоровна! извольте меня разрешить! - сказал он
твердым голосом.
- Я и Егоровна, я и тараторовна! Ярило - мерзило! Волос - без волос!
Перун - старый... Парамон - он умен! - провизжала блаженная, скорчилась
и умолкла.
Грустилов озирался в недоумении.
- Это значит, что следует поклониться Парамону Мелентьичу! - подска-
зала Пфейферша.
- Батюшка Парамон Мелентьич! извольте меня разрешить! - поклонился
Грустилов.
Но Парамоша некоторое время только корчился и икал.
Ниже! ниже поклонись! - командовала блаженная, - не жалей спины-то!
не твоя спина - божья!
- Извольте меня, батюшка, разрешить! - повторил Грустилов, кланяясь
ниже.
- Без працы не бенды кололацы! - пробормотал блаженный диким голосом
и вдруг вскочил.
Немедленно вслед за ним вскочила и Аксиньюшка, и начали они кру-
житься. Сперва кружились медленно и потихоньку всхлипывали; потом круги
начали делаться быстрее и быстрее, покуда, наконец, не перешли в совер-
шенный вихрь. Послышался хохот, визг, трели, всхлебывания, подобные тем,
которые можно слышать только весной в пруду, дающем приют мириадам лягу-
шек.
Грустилов и Пфейферша стояли некоторое время в ужасе, но, наконец, не
выдержали. Сначала они вздрагивали и приседали, потом постепенно начали
кружиться и вдруг завихрились и захохотали. Это означало, что наитие
свершилось и просимое разрешение получено.
Грустилов возвратился домой усталый до изнеможения; однако ж он еще
нашел в себе достаточно силы, чтобы подписать распоряжение о наипоспеш-
нейшей высылке из города аптекаря Зальцфиша. Верные ликовали, а причет-
ники, в течение многих лет питавшиеся одними негодными злаками, закололи
барана, и мало того что съели его всего, не пощадив даже копыт, но дол-
гое время скребли ножом стол, на котором лежало мясо, и с жадностью ели
стружки, как бы опасаясь утратить хотя один атом питательного вещества.
В тот же день Грустилов надел на себя вериги (впоследствии оказалось,
что это были просто помочи, которые дотоле не были в Глупове в употреб-
лении) и подвергнул свое тело бичеванию.
"В первый раз сегодня я понял, - писал он по этому случаю Пфейферше,
- что значит слова: всладце уязви мя, которые вы сказали мне при первом
свидании, дорогая сестра моя по духу! Сначала бичевал я себя с некоторою
уклончивостью, но, постепенно разгораясь, позвал под конец денщика и
сказал ему: "Хлещи!" И что же? даже сие оказалось недостаточным, так что
я вынужденным нашелся расковырять себе на невидном месте рану, но и от
того не страдал, а находился в восхищении. Отнюдь не больно! Столь меня
сие удивило, что я и доселе спрашиваю себя: полно, страдание ли это и не
скрывается ли здесь какой-либо особливый вид плотоугодничества и само-
восхищения? Жду вас к себе, дорогая сестра моя по духу, дабы разрешить
сей вопрос в совокупном рассмотрении".
Может показаться странным, каким образом Грустилов, будучи одним из
гривуазнейших поклонников мамоны, столь быстро обратился в аскета. На
это могу сказать одно: кто не верит в волшебные превращения, тот пусть
не читает летописи Глупова. Чудес этого рода можно найти здесь даже бо-
лее, чем нужно. Так, например, один начальник плюнул подчиненному в гла-
за, и тот прозрел. Другой начальник стал сечь неплательщика, думая прес-
ледовать в этом случае лишь воспитательную цель, и совершенно неожиданно
открыл, что в спине у секомого зарыт клад25. Если факты, до такой степе-
ни диковинные, не возбуждают ни в ком недоверия, то можно ли удивляться
превращению столь обыкновенному, как то, которое случилось с Грустило-
вым?
Но, с другой стороны, этот же факт объясняется и иным путем, более
естественным. Есть указания, которые заставляют думать, что аскетизм
Грустилова был совсем не так суров, как это можно предполагать с первого
взгляда. Мы уже видели, что так называемые вериги его были не более как
помочи; из дальнейших же объяснений летописца усматривается, что и про-
чие подвиги были весьма преувеличены Грустиловым и что они в значи-
тельной степени сдабривались духовною любовью. Шелеп, которым он бичевал
себя, был бархатный (он и доселе хранится в глуповском архиве); пост же
состоял в том, что он к прежним кушаньям прибавил рыбу тюрбо, которую
выписывал из Парижа на счет обывателей. Что же тут удивительного, что
бичевание приводило его в восторг и что самые язвы казались восхити-
тельными?
Между тем колокол продолжал в урочное время призывать к молитве, и
число верных с каждым днем увеличивалось. Сначала ходили только поли-
цейские, но потом, глядя на них, стали ходить и посторонние. Грустилов,
с своей стороны, подавал пример истинного благочестия, плюя на капище
Перуна каждый раз, как проходил мимо него. Может быть, так и разрешилось
бы это дело исподволь, если б мирному исходу его не помешали замыслы не-
которых беспокойных честолюбцев, которые уже и в то время были известны
под именем "крайних".
Во главе партии стояли те же Аксиньюшка и Парамоша, имея за собой це-
лую толпу нищих и калек. У нищих единственным источником пропитания было
прошение милостыни на церковных папертях; но так как древнее благочестие
в Глупове на некоторое время прекратилось, то естественно, что источник
этот значительно оскудел. Реформы, затеянные Грустиловым, были встречены
со стороны их громким сочувствием; густою толпою убогие люди наполняли
двор градоначальнического дома; одни ковыляли на деревяшках, другие пол-
зали на четверинках. Все славословили, но в то же время уже все единог-
ласно требовали, чтобы обновление совершилось сию минуту и чтоб наблюде-
ние за этим делом было возложено на них. И тут, как всегда, голод ока-
зался плохим советчиком, а медленные, но твердые и дальновидные действия
градоначальника подверглись превратным толкованиям. Напрасно льстил
Грустилов страстям калек, высылая им остатки от своей обильной трапезы;
напрасно объяснял он выборным от убогих людей, что постепенность не есть
потворство, а лишь вящее упрочение затеянного предприятия, - калеки ни-
чего не хотели слышать. Гневно потрясали они своими деревяшками и громко
угрожали поднять знамя бунта.
Опасность предстояла серьезная, ибо для того, чтобы усмирять убогих
людей, необходимо иметь гораздо больший запас храбрости, нежели для то-
го, чтобы палить в людей, не имеющих изъянов. Грустилов понимал это.
Сверх того, он уже потому чувствовал себя беззащитным перед демагогами,
что последние, так сказать, считали его своим созданием, и в этом смысле
действовали до крайности ловко. Во-первых, они окружили себя целою сетью
доносов, посредством которых до сведения Грустилова доводился всякий
слух, к посрамлению его чести относящийся; во-вторых, они заинтересовали
в свою пользу Пфейфершу, посулив ей часть так называемого посумного сбо-
ра (этим сбором облагалась каждая нищенская сума; впоследствии он лег в
основание всей финансовой системы города Глупова).
Пфейферша денно и нощно приставала к Грустилову, в особенности прес-
ледуя его перепискою, которая, несмотря на короткое время, представляла
уже в объеме довольно обширный том. Основание ее писем составляли виде-
ния, содержание которых изменялось, смотря по тому, довольна или недо-
вольна она была своим "духовным братом". В одном письме она видит его
"ходящим по облаку" и утверждает, что не только она, но и Пфейфер это
видел; в другом усматривает его в геенне огненной, в сообществе с чертя-
ми всевозможных наименований. В одном письме развивает мысль, что градо-
начальники вообще имеют право на безусловное блаженство в загробной жиз-
ни, по тому одному, что они градоначальники; в другом утверждает, что
градоначальники обязаны обращать на свое поведение особенное внимание,
так как, в загробной жизни, они против всякого другого подвергаются ис-
тязаниям вдвое и втрое. Все равно как папы или князья.
В данном случае письма ее имели характер угрожающий. "Спешу известить
вас, - писала она в одном из них, - что я в сию ночь во сне видела. Сто-
ите вы в темном и смрадном месте и привязаны к столбу, а привязки сдела-
ны из змий и на груди (у вас) доска, на которой написано: сей есть ведо-
мый покровитель нечестивых и агарян (sic). И бесы, собравшись, радуются,
а праведные стоят в отдалении и, взирая на вас, льют слезы. Извольте са-
ми рассмотреть, не видится ли тут какого не совсем выгодного для вас
предзнаменования?"
Читая эти письма, Грустилов приходил в необычайное волнение. С одной
стороны, природная склонность к апатии, с другой, страх чертей - все это
производило в его голове какой-то неслыханный сумбур, среди которого он
путался в самых противоречивых предположениях и мероприятиях. Одно каза-
лось ясным: что он тогда только будет благополучен, когда глуповцы пого-
ловно станут ходить ко всенощной и когда инспектором-наблюдателем всех
глуповских училищ будет назначен Парамоша.
Это последнее условие было в особенности важно, и убогие люди
предъявляли его очень настойчиво. Развращение нравов дошло до того, что
глуповцы посягнули проникнуть в тайну построения миров и открыто рукоп-
лескали учителю каллиграфии, который, выйдя из пределов своей специ-
альности, проповедовал с кафедры, что мир не мог быть сотворен в шесть
дней. Убогие очень основательно рассчитали, что если это мнение утвер-
дится, то вместе с тем разом рухнет все глуповское миросозерцание вооб-
ще. Все части этого миросозерцания так крепко цеплялись друг за друга,
что невозможно было потревожить одну, чтобы не разрушить всего остально-
го. Не вопрос о порядке сотворения мира тут важен, а то, что вместе с
этим вопросом могло вторгнуться в жизнь какое-то совсем новое начало,
которое, наверное, должно было испортить всю кашу. Путешественники того
времени единогласно свидетельствуют, что глуповская жизнь поражала их
своею цельностью, и справедливо приписывают это счастливому отсутствию
духа исследования. Если глуповцы с твердостию переносили бедствия самые
ужасные, если они и после того продолжали жить, то они обязаны были этом
только тому, что вообще всякое бедствие представлялось им чем-то совер-
шенно от них не зависящим, а потому и неотвратимым. Самое крайнее, что
дозволялось в виду идущей навстречу беды, - это прижаться куда-нибудь к
сторонке, затаить дыхание и пропасть на все время, покуда беда будет ку-
тить и мутить. Но и это уже считалось строптивостью; бороться же или
открыто идти против беды - упаси боже! Стало быть, если допустить глу-
повцев рассуждать, то, пожалуй, они дойдут и до таких вопросов, как,
например, действительно ли существует такое предопределение, которое де-
лает для них обязательным претерпение даже такого бедствия, как, напри-
мер, краткое, но совершенно бессмысленное градоправительство Брудастого
(см. выше рассказ "Органчик")? А так как вопрос этот длинный, а руки у
них коротки, то очевидно, что существование вопроса только поколеблет их
твердость в бедствиях, но в положении существенного улучшения все-таки
не сделает.
Но покуда Грустилов колебался, убогие люди решились действовать са-
мостоятельно. Они ворвались в квартиру учителя каллиграфии Линкина, про-
извели в ней обыск и нашли книгу: "Средства для истребления блох, клопов
и других насекомых". С торжеством вытолкали они Линкина на улицу и, пот-
рясая воздух радостными восклицаниями, повели его на градоначальнический
двор. Грустилов сначала растерялся и, рассмотрев книгу, начал было
объяснять, что она ничего не заключает в себе ни против религии, ни про-
тив нравственности, ни даже против общественного спокойствия. Но нищие
ничего уже не слушали.
- Плохо ты, верно, читал! - дерзко кричали они градоначальнику и под-
няли такой гвалт, что Грустилов испугался и рассудил, что благоразумие
повелевает уступить требованиям общественного мнения.
- Сам ли ты зловредную оную книгу сочинил? а ежели не сам, то кто тот
|
BIGLIB
