 |
заведомый вор и сущий разбойник, который таковое злодейство учинил? и
как ты с тем вором знакомство свел? и от него ли ту книжицу получил? и
ежели от него, то зачем, кому следует, о том не объявил, но, забыв со-
весть, распутству его потакал и подражал? - Так начал Грустилов свой
допрос Линкину.
- Ни сам я тоя книжицы не сочинял, ни сочинителя оной в глаза не ви-
дывал, а напечатана она в столичном городе Москве, в университетской ти-
пографии, иждивением книгопродавцев Манухиных! - твердо отвечал Линкин.
Толпе этот ответ не понравился, да и вообще она ожидала не того. Ей
казалось, что Грустилов, как только приведут к нему Линкина, разорвет
его пополам - и дело с концом! А он, вместо того, разговаривает! Поэто-
му, едва градоначальник разинул рот, чтоб предложить второй вопросный
пункт, как толпа загудела:
- Что ты с ним балы-то точишь! он в бога не верит!
Тогда Грустилов в ужасе разодрал на себе вицмундир.
- Точно ли ты в бога не веришь? - подскочил он к Линкину и по важнос-
ти обвинения, не выждав ответа, слегка ударил его, в виде задатка, по
щеке.
- Никому я о сем не объявлял, - уклонился Линкин от прямого ответа.
- Свидетели есть! свидетели! - гремела толпа.
Выступили вперед два свидетеля: отставной солдат Карапузов да сле-
пенькая нищенка Маремьянушка. "И было тем свидетелям дано за ложное по-
казание по пятаку серебром", - говорит летописец, который в этом случае
явно становится на сторону угнетенного Линкина.
- Намеднись, а когда именно - не упомню, - свидетельствовал Карапу-
зов, - сидел я в кабаке и пил вино, а неподалеку от меня сидел этот са-
мый учитель и тоже пил вино. И выпивши он того вина довольно, сказал:
все мы, что человеки, что скоты - все едино; все помрем и все к чертовой
матери пойдем!
- Но когда же... - заикнулся было Линкин.
- Стой! ты погоди пасть-то разевать! пущай сперва свидетель доскажет!
- крикнула на него толпа.
- И будучи я приведен от тех его слов в соблазн, - продолжал Карапу-
зов, - кротким манером сказал ему: "Как же, мол, это так, ваше благоро-
дие? ужели, мол, что человек, что скотина - все едино? и за что, мол, вы
так нас порочите, что и места другого, кроме как у чертовой матери, для
нас не нашли? Батюшки, мол, наши духовные не тому нас учили, - вот что!"
Ну, он, это, взглянул на меня этак сыскоса: "Ты, говорит, колченогий (а
у меня, ваше высокородие, точно что под Очаковом ногу унесло), в поли-
ции, видно, служишь?" - взял шапку и вышел из кабака вон.
Линкин разинул рот, но это только пуще раздражило толпу.
- Да зажми ты ему пасть-то! - кричала она Грустилову, - ишь речистый
какой выискался!
Карапузова сменила Маремьянушка.
- Сижу я намеднись в питейном, - свидетельствовала она, - и тошно
мне, слепенькой, стало; сижу этак-то и все думаю: куда, мол, нонче на-
род, против прежнего, гордее стал! Бога забыли, в посты скоромное едят,
нищих не оделяют; смотри, мол, скоро и на солнышко прямо смотреть ста-
нут! Право. Только и подходит ко мне самый этот молодец: "Слепа, бабуш-
ка?" - говорит. "Слепенькая, мол, ваше высокое благородие". - "А отчего,
мол, ты слепа?" - "От бога, говорю, ваше высокое благородие". - "Какой
тут бог, от воспы, чай?" - это он-то все говорит. "А воспа-то, говорю,
от кого же?" - "Ну, да, от бога, держи карман! Вы, говорит, в сырости да
в нечистоте всю жизнь копаетесь, а бог виноват!"
Маремьянушка остановилась и заплакала.
- И так это меня обидело, - продолжала она, всхлипывая, - уж и не
знаю как! "За что же, мол, ты бога-то обидел?" - говорю я ему. А он не
то чтобы что, плюнул мне прямо в глаза: "Утрись, говорит, может, будешь
видеть", - и был таков.
Обстоятельства дела выяснились вполне; но так как Линкин непременно
требовал, чтобы была выслушана речь его защитника, то Грустилов должен
был скрепя сердце исполнить его требование. И точно: вышел из толпы ка-
кой-то отставной подъячий и стал говорить. Сначала говорил он довольно
невнятно, но потом вник в предмет и, к общему удивлению, вместо того
чтобы защищать, стал обвинять. Это до того подействовало на Линкина, что
он сейчас же не только сознался во всем, но даже много прибавил такого,
чего никогда и не бывало.
- Смотрел я однажды у пруда на лягушек, - говорил он, - и был смущен
диаволом. И начал себя бездельным обычаем спрашивать, точно ли один че-
ловек обладает душою, и нет ли таковой у гадов земных! И, взяв лягушку,
исследовал. И по исследовании нашел: точно; душа есть и у лягушки, токмо
малая видом и не бессмертная.
Тогда Грустилов обратился к убогим и, сказав:
- Сами видите! - приказал отвести Линкина в часть.
К сожалению, летописец не рассказывает дальнейших подробностей этой
истории. В переписке же Пфейферши сохранились лишь следующие строки об
этом деле: "Вы, мужчины, очень счастливы; вы можете быть твердыми; но на
меня вчерашнее зрелище произвело такое действие, что Пфейфер не на шутку
встревожился и поскорей дал мне принять успокоительных капель". И
только.
Но происшествие это было важно в том отношении, что если прежде у
Грустилова еще были кой-какие сомнения насчет предстоящего ему образа
действия, то с этой минуты они совершенно исчезли. Вечером того же дня
он назначил Парамошу инспектором глуповских училищ, а другому юродивому,
Яшеньке, предоставил кафедру философии, которую нарочно для него создал
в уездном училище. Сам же усердно принялся за сочинение трактата: "О
восхищениях благочестивой души".
В самое короткое время физиономия города до того изменилась, что он
сделался почти неузнаваем. Вместо прежнего буйства и пляски наступила
могильная тишина, прерываемая лишь звоном колоколов, которые звонили на
все манеры: и во вся, и в одиночку, и с перезвоном. Капища запустели;
идолов утопили в реке, а манеж, в котором давала представления девица
Гандон, сожгли. Затем по всем улицам накурили смирною и ливаном, и тогда
только обнадежились, что вражья сила окончательно посрамлена.
Но злаков на полях все не прибавлялось, ибо глуповцы от бездействия
весело-буйственного перешли к бездействию мрачному. Напрасно они возде-
вали руки, напрасно облагали себя поклонами, давали обеты, постились,
устраивали процессии - бог не внимал мольбам. Кто-то заикнулся было ска-
зать, что "как-никак, а придется в поле с сохою выйти", но дерзкого едва
не побили каменьями и в ответ на его предложение утроили усердие.
Между тем Парамоша с Яшенькой делали свое дело в школах. Парамошу
нельзя было узнать; он расчесал себе волосы, завел бархатную поддевку,
душился, мыл руки добела и в этом виде ходил по школам и громил тех, ко-
торые надеются на князя мира сего. Горько издевался он над суетными,
тщеславными, высокоумными, которые о пище телесной заботятся, а духовною
небрегут, и приглашал всех удалиться в пустыню. Яшенька, с своей сторо-
ны, учил, что мир, который мы думаем очима своима видети, есть сонное
некое видение, которое насылается на нас врагом человечества, и что сами
мы не более как странники, из лона исходящие и в оное же лоно входящие.
По мнению его, человеческие души, яко жито духовное, в некоей житнице
сложены, и оттоль, в мере надобности, спущаются долу, дабы оное сонное
видение вскорости увидети и по малом времени вспять в благожелаемую жит-
ницу благопоспешно возлететь. Существенные результаты такого учения зак-
лючались в следующем: 1) что работать не следует; 2) тем менее надлежит
провидеть, заботиться и пещись, и 3) следует возлагать упование и созер-
цать - и ничего больше. Парамоша указывал даже, как нужно созерцать.
"Для сего, - говорил он, - уединись в самый удаленный угол комнаты,
сядь, скрести руки под грудью и устреми взоры на пупок".
Аксиньюшка тоже не плошала, но била в баклуши неутомимо. Она ходила
по домам и рассказывала, как однажды черт водил ее по мытарствам, как
она первоначально приняла его за странника, но потом догадалась и срази-
лась с ним. Основные начала ее учения были те же, что у Парамоши и
Яшеньки, то есть, что работать не следует, а следует созерцать. "И,
главное, подавать нищим, потому что нищие не о мамоне пекутся, а о том,
как бы душу свою спасти", - присовокупляла она, протягивая при этом ру-
ку. Проповедь эта шла столь успешно, что глуповские копейки дождем сыпа-
лись в ее карманы, и в скором времени она успела скопить довольно значи-
тельный капитал. Да и нельзя было не давать ей, потому что она всякому,
не подающему милостыни, без церемонии плевала в глаза и, вместо извине-
ния, говорила только: "Не взыщи!"
Но представителей местной интеллигенции даже эта суровая обстановка
уже не удовлетворяла. Она удовлетворяла лишь внешним образом, но настоя-
щего уязвления не доставляла. Конечно, они не высказывали этого публично
и даже в точности исполняли обрядовую сторону жизни, но это была только
внешность, с помощью которой они льстили народным страстям. Ходя по ули-
цам с опущенными глазами, благоговейно приближаясь к папертям, они как
бы говорили смердам: "Смотрите! и мы не гнушаемся общения с вами!" - но,
в сущности, мысль их блуждала далече. Испорченные недавними вакханалиями
политеизма и пресыщенные пряностями цивилизации, они не довольствовались
просто верою, но искали каких-то "восхищений". К сожалению, Грустилов
первый пошел по этому пагубному пути и увлек за собой остальных. Приме-
тив на самом выезде из города полуразвалившееся здание, в котором неког-
да помещалась инвалидная команда, он устроил в нем сходбища, на которые
по ночам собирался весь так называемый глуповский бомонд. Тут сначала
читали критические статьи г. Н.Страхова, но так как они глупы, то скоро
переходили к другим занятиям. Председатель вставал с места и начинал
корчиться; примеру его следовали другие; потом, мало-помалу, все начина-
ли скакать, кружиться, петь и кричать, и производили эти неистовства до
тех пор, покуда, совершенно измученные, не падали ниц. Этот момент
собственно и назывался "восхищением".
Мог ли продолжаться такой жизненный установ и сколько времени? - оп-
ределительно отвечать на этот вопрос довольно трудно. Главное пре-
пятствие для его бессрочности представлял, конечно, недостаток продо-
вольствия, как прямое следствие господствовавшего в то время аскетизма;
но, с другой стороны, история Глупова примерами совершенно положительны-
ми удостоверят, что продовольствие совсем не столь необходимо для счас-
тия народов, как это кажется с первого взгляда. Ежели у человека есть
под руками говядина, то он, конечно, охотнее питается ею, нежели други-
ми, менее питательными веществами; но если мяса нет, то он столь же
охотно питается хлебом, а буде и хлеба недостаточно, то и лебедою. Стало
быть, это вопрос еще спорный. Как бы то ни было, но безобразная глуповс-
кая затея разрешилась гораздо неожиданнее и совсем не от тех причин, ко-
торых влияние можно было бы предполагать самым естественным.
Дело в том, что в Глупове жил некоторый, не имеющий определенных за-
нятий, штаб-офицер, которому было случайно оказано пренебрежение. А
именно, еще во времена политеизма, на именинном пироге у Грустилова,
всем лучшим гостям подали уху стерляжью, а штаб-офицеру, - разумеется,
без ведома хозяина, - досталась уха из окуней. Гость проглотил обиду
("только ложка в руке его задрожала", говорит летописец), но в душе пок-
лялся отомстить. Начались контры; сначала борьба велась глухо, но потом,
чем дальше, тем разгоралась все пуще и пуще. Вопрос об ухе был забыт и
заменился другими вопросами политического и теологического свойства, так
что когда штаб-офицеру, из учтивости, предложили присутствовать при
"восхищениях", то он наотрез отказался.
И был тот штаб-офицер доноситель...
Несмотря на то, что он не присутствовал на собраниях лично, он зорко
следил за всем, что там происходило. Скакание, кружение, чтение статей
Страхова - ничто не укрывалось от его проницательности. Но он ни словом,
ни делом не выразил ни порицания, ни одобрения всем этим действиям, а
хладнокровно выжидал, покуда нарыв созреет. И вот, эта вожделенная мину-
та наконец наступила: ему попался в руки экземпляр сочиненной Грустило-
вым книги: "О восхищениях благочестивой души"...
В одну из ночей кавалеры и дамы глуповские, по обыкновению, собрались
в упраздненный дом инвалидной команды. Чтение статей Страхова уже кончи-
лось, и собравшиеся начали слегка вздрагивать; но едва Грустилов, в ка-
честве председателя собрания, начал приседать и вообще производить пред-
варительные действия, до восхищения души относящиеся, как снаружи послы-
шался шум. В ужасе бросились сектаторы ко всем наружным выходам, забыв
даже потушить огни и устранить вещественные доказательства... Но было
уже поздно.
У самого главного выхода стоял Угрюм-Бурчеев и вперял в толпу цепеня-
щий взор...
Но что это был за взор... О, Господи! что это был за взор!..
ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ПОКАЯНИЯ. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Он был ужасен.
Но он сознавал это лишь в слабой степени и с какою-то суровою скром-
ностью оговаривался. "Идет некто за мной, - говорил он, - который будет
еще ужаснее меня".
|
BIGLIB
