 |
и с тех пор не повторялось.
ИЗВЕСТИЕ О ДВОЕКУРОВЕ
Семен Константинович Двоекуров градоначальствовал в Глупове с 1762 по
1770 год. Подробного описания его градоначальствования не найдено, но,
судя по тому, что оно соответствовало первым и притом самым блестящим
годам екатерининской эпохи, следует предполагать, что для Глупова это
было едва ли не лучшее время в его истории.
О личности Двоекурова "Глуповский Летописец" упоминает три раза: в
первый раз в "краткой описи градоначальникам", во второй - в конце отче-
та о смутном времени, и в третий - при изложении истории глуповского ли-
берализма (см. описание градоначальствования Угрюм-Бурчеева). Из всех
этих упоминовений явствует, что Двоекуров был человек передовой и смот-
рел на свои обязанности более нежели серьезно. Нельзя думать, чтобы "Ле-
тописец" добровольно допустил такой важный биографический пропуск в ис-
тории родного города; скорее должно предположить, что преемники Двоеку-
рова с умыслом уничтожили его биографию, как представляющую свиде-
тельство слишком явного либерализма и могущую послужить для исследовате-
лей нашей старины соблазнительным поводом к отыскиванию конституциона-
лизма даже там, где, в сущности, существует лишь принцип свободного се-
чения. Догадку эту отчасти оправдывает то обстоятельство, что в глуповс-
ком архиве до сих пор существует листок, очевидно принадлежавший к пол-
ной биографии Двоекурова и до такой степени перемаранный, что, несмотря
на все усилия. издатель "Летописи" мог разобрать лишь следующее: "имея
не малый рост... подавал твердую надежду, что... Но объят ужасом... не
мог сего выполнить... Вспоминая, всю жизнь грустил..." И только. Что оз-
начают эти загадочные слова? - С полной достоверностью отвечать на этот
вопрос, разумеется, нельзя, но если позволительно допустить в столь важ-
ном предмете догадки, то можно предположить одно из двух: или что в Дво-
екурове, при немалом его росте (около трех аршин), предполагался ка-
кой-то особенный талант (например, нравиться женщинам), которого он не
оправдал, или что на него было возложено поручение, которого он, сробев,
не выполнил. И потом всю жизнь грустил.
Как бы то ни было, но деятельность Двоекурова в Глупове была несом-
ненно плодотворна. Одно то, что он ввел медоварение и пивоварение и сде-
лал обязательным употребление горчицы и лаврового листа, доказывает, что
он был по прямой линии родоначальником тех смелых новаторов, которые,
спустя три четверти столетия, вели войны во имя картофеля. Но самое важ-
ное дело его градоначальствования - это, бесспорно, записка о необходи-
мости учреждения в Глупове академии.
К счастию, эта записка уцелела вполне15 и дает возможность произнести
просвещенной деятельности Двоекурова вполне правильный и беспристрастный
приговор. Издатель позволяет себе думать, что изложенные в этом докумен-
те мысли не только свидетельствуют, что в то отдаленное время уже встре-
чались люди, обладавшие правильным взглядом на вещи, но могут даже и те-
перь служить руководством при осуществлении подобного рода предприятий.
Конечно, современные нам академии имеют несколько иной характер, нежели
тот, который предполагал им дать Двоекуров, но так как сила не в назва-
нии, а в той сущности, которую преследует проект и которая есть не что
иное, как "рассмотрение наук", то очевидно, что, покуда царствует пот-
ребность в "рассмотрении", до тех пор и проект Двоекурова удержит за со-
бой все значение воспитательного документа. Что названия произвольны и
весьма редко что-либо изменяют - это очень хорошо доказал один из преем-
ников Двоекурова, Бородавкин. Он тоже ходатайствовал об учреждении ака-
демии, и когда получил отказ, то, без дальнейших размышлений, выстроил
вместо нее съезжий дом. Название изменилось, но предположенная цель была
достигнута - Бородавкин ничего больше и не желал. Да и кто же может ска-
зать, долго ли просуществовала бы построенная Бородавкиным академия и
какие принесла бы она плоды? Быть может, она оказалась бы выстроенною на
песке; быть может, вместо "рассмотрения" наук занялась бы насаждением
таковых? Все это в высшей степени гадательно и неверно. А со съезжим до-
мом - дело верное: и выстроен он прочно, и из колеи "рассмотрения" не
выбьется никуда.
Вот эту-то мысль и развивает Двоекуров в своем проекте с тою непрере-
каемою ясностью и последовательностью, которыми, к сожалению, не облада-
ет ни один из современных нам прожектеров. Конечно, он не был настолько
решителен, как Бородавкин, то есть не выстроил съезжего дома вместо ака-
демии, но решительность, кажется, вообще не была в его нравах. Следует
ли обвинять его за этот недостаток? или, напротив того, следует видеть в
этом обстоятельстве тайную наклонность к конституционализму? - разреше-
ние этого вопроса предоставляется современным исследователям отечествен-
ной старины, которых издатель и отсылает к подлинному документу.
ГОЛОДНЫЙ ГОРОД
1776-й год наступил для Глупова при самых счастливых предзнаменовани-
ях. Целых шесть лет сряду город не горел, не голодал, не испытывал ни
повальных болезней, ни скотских падежей, и граждане не без основания
приписывали такое неслыханное в летописях благоденствие простоте своего
начальника, бригадира Петра Петровича Фердыщенка. И действительно, Фер-
дыщенко был до того прост, что летописец считает нужным неоднократно и с
особенною настойчивостью остановиться на этом качестве, как на самом ес-
тественном объяснении того удовольствия, которое испытывали глуповцы во
время бригадирского управления. Он ни во что не вмешивался, довольство-
вался умеренными данями, охотно захаживал в кабаки покалякать с цело-
вальниками, по вечерам выходил в замасленном халате на крыльцо градона-
чальнического дома и играл с подчиненными в носки, ел жирную пищу, пил
квас и любил уснащать свою речь ласкательным словом "братик-сударик".
- А ну, братик-сударик, ложись! - говорил он провинившемуся обывате-
лю.
Или:
- А ведь корову-то, братик-сударик, у тебя продать надо! потому, бра-
тик-сударик, что недоимка - это святое дело!
Понятно, что после затейливых действий маркиза де Санглота, который
летал в городском саду по воздуху, мирное управление престарелого брига-
дира должно было показаться и "благоденственным", и "удивления достой-
ным". В первый раз свободно вздохнули глуповцы и поняли, что жить "без
утеснения" не в пример лучше, чем жить "с утеснением".
- Нужды нет, что он парадов не делает да с полками на нас не ходит, -
говорили они, - зато мы при нем, батюшке, свет у'зрили! Теперича, вышел
ты за ворота: хошь - на месте сиди; хошь - куда хошь иди! А прежде,
сколько одних порядков было - и не приведи Бог!
Но на седьмом году правления Фердышенку смутил бес. Этот добродушный
и несколько ленивый правитель вдруг сделался деятелен и настойчив до
крайности: скинул замасленный халат и стал ходить по городу в вицмунди-
ре. Начал требовать, чтоб обыватели по сторонам не зевали, а смотрели в
оба, и к довершению всего устроил такую кутерьму, которая могла бы очень
дурно для него кончиться, если б, в минуту крайнего раздражения глупов-
цев, их не осенила мысль: "А ну как, братцы, нас за это не похвалят!"
Дело в том, что в это самое время, на выезде из города, в слободе На-
возной, цвела красотой посадская жена Алена Осипова. По-видимому, эта
женщина представляла собой тип той сладкой русской красавицы, при взгля-
де на которую человек не загорается страстью, но чувствует, что все его
существо потихоньку тает. При среднем росте, она была полна, бела и ру-
мяна; имела большие серые глаза навыкате, не то бесстыжие, не то застен-
чивые, пухлые вишневые губы, густые, хорошо очерченные брови, темно-ру-
сую косу до пят и ходила по улице "серой утицей". Муж ее, Дмитрий Про-
кофьев, занимался ямщиной и был тоже под стать жене: молод, крепок, кра-
сив. Ходил он в плисовой поддевке и в поярковом грешневике, расцвеченном
павьими перьями. И Дмитрий не чаял души в Аленке, и Аленка не чаяла души
в Дмитрии. Частенько похаживали они в соседний кабак и, счастливые, рас-
певали там вместе песни. Глуповцы же просто не могли нарадоваться на их
согласную жизнь.
Долго ли, коротко ли так они жили, только в начале 1776 года в тот
самый кабак, где они в свободное время благодушествовали, зашел брига-
дир. Зашел, выпил косушку, спросил целовальника, много ли прибавляется
пьяниц, но в это самое время увидел Аленку и почувствовал, что язык у
него прилип к гортани. Однако при народе объявить о том посовестился, а
вышел на улицу и поманил за собой Аленку.
- Хочешь, молодка, со мною в любви жить? - спросил бригадир.
- А на что мне тебя... гунявого? - отвечала Аленка, с наглостью смот-
ря ему в глаза, - у меня свой муж хорош!
Только и было сказано между ними слов; но нехорошие это были слова.
На другой же день бригадир прислал к Дмитрию Прокофьеву на постой двух
инвалидов, наказав им при этом действовать "с утеснением". Сам же, надев
вицмундир, пошел в ряды и, дабы постепенно приучить себя к строгости, с
азартом кричал на торговцев:
- Кто ваш начальник? сказывайте! или, может быть, не я ваш начальник?
С своей стороны, Дмитрий Прокофьев, вместо того чтоб смириться да по-
легоньку бабу вразумить, стал говорить бездельные слова, а Аленка, воо-
ружась ухватом, гнала инвалидов прочь и на всю улицу орала:
- Ай да бригадир! к мужней жене, словно клоп, на перину всползти хо-
чет!
Понятно, как должен был огорчится бригадир, сведавши об таких пох-
вальных словах. Но так как это было время либеральное и в публике ходили
толки о пользе выборного начала, то распорядиться своею единоличною
властью старик поопасился. Собравши излюбленных глуповцев, он вкратце
изложил перед ними дело и потребовал немедленного наказания ослушников.
- Вам, старички-братики, и книги в руки! - либерально прибавил он, -
какое количество по душе назначите, я наперед согласен! Потому теперь у
нас время такое: всякому свое, лишь бы поронцы были!
Излюбленные посоветовались, слегка погалдели и вынесли следующий от-
вет:
- Сколько есть на небе звезд, столько твоему благородию их, шельмов,
и учить следовает!
Стал бригадир считать звезды ("очень он был прост", повторяет по это-
му случаю архивариус-летописец), но на первой же сотне сбился и обратил-
ся за разъяснениями к денщику. Денщик отвечал, что звезд на небе види-
мо-невидимо.
Должно думать, что бригадир остался доволен этим ответом, потому что
когда Аленка с Митькой воротились, после экзекуции, домой, то шатались
словно пьяные.
Однако Аленка и на этот раз не унялась или, как выражается летописец,
"от бригадировых шелепов пользы для себя не вкусила". Напротив того, она
как будто пуще остервенилась, что и доказала через неделю, когда брига-
дир опять пришел в кабак и опять поманил Аленку.
- Что, дурья порода, надумалась? - спросил он ее.
- Ишь тебя, старого пса, ущемило! Или мало на стыдобушку мою насмот-
релся! - огрызнулась Аленка.
- Ладно! - сказал бригадир.
Однако упорство старика заставило Аленку призадуматься. Воротившись
после этого разговора домой, она некоторое время ни за какое дело
взяться не могла, словно места себе не находила; потом подвалилась к
Митьке и горько-горько заплакала.
- Видно, как-никак, а быть мне у бригадира в полюбовницах! - говорила
она, обливаясь слезами.
- Только ты это сделай! да я тебя... и черепки-то твои поганые по
ветру пущу! - задыхался Митька, и в ярости полез уж было за вожжами на
полати, но вдруг одумался, затрясся всем телом, повалился на лавку и за-
ревел.
Кричал он шибко, что мочи, а про что кричал, того разобрать было не-
возможно. Видно было только, что человек бунтует.
Узнал бригадир, что Митька затеял бунтовство, и вдвое против прежнего
огорчился. Бунтовщика заковали и увели на съезжую. Как полоумная, броси-
лась Аленка на бригадирский двор, но путного ничего выговорить не могла,
а только рвала на себе сарафан и безобразно кричала:
- На, пес! жри! жри! жри!
К удивлению, бригадир не только не обиделся этими словами, но напро-
тив того, еще ничего не видя, подарил Аленке вяземский пряник и банку
помады. Увидев эти дары, Аленка как будто опешила; кричать - не кричала,
а только потихоньку всхлипывала. Тогда бригадир приказал принести свой
новый мундир, надел его и во всей красе показался Аленке. В это же время
выбежала в дверь старая бригадирова экономка и начала Аленку усовещи-
вать.
- Ну, чего ты, паскуда, жалеешь, подумай-ко! - говорила льстивая ста-
руха, - ведь тебя бригадир-то в медовой сыте купать станет.
- Митьку жалко! - отвечала Аленка, но таким нерешительным голосом,
что было очевидно, что она уже начинает помышлять о сдаче.
В ту же ночь в бригадировом доме случился пожар, который, к счастию,
|
BIGLIB
