 |
успели потушить в самом начале. Сгорел только архив, в котором временно
откармливалась к праздникам свинья. Натурально, возникло подозрение в
поджоге, и пало оно не на кого другого, а на Митьку. Узнали, что Митька
напоил на съезжей сторожей и ночью отлучился неведомо куда. Преступника
изловили и стали допрашивать с пристрастием, но он, как отъявленный вор
и злодей, от всего отпирался.
- Ничего я этого не знаю, - говорил он, - знаю только, что ты, старый
пес, у меня жену уводом увел, и я тебе это, старому псу, прощаю... жри!
Тем не менее Митькиным словам не поверили, и так как казус был спеш-
ный, то и производство по нем велось с упрощением. Через месяц Митька
уже был бит на площади кнутом и, по наложении клейм, отправлен в Сибирь,
в числе прочих сущих воров и разбойников. Бригадир торжествовал; Аленка
потихоньку всхлипывала.
Однако ж глуповцам это дело не прошло даром. Как и водится, брига-
дирские грехи прежде всего отразились на них.
Все изменилось с этих пор в Глупове. Бригадир, в полном мундире, каж-
дое утро бегал по лавкам и все тащил, все тащил. Даже Аленка начала
по'ходя тащить и вдруг, ни с того ни с сего, стала требовать, чтоб ее
признавали не за ямщичиху, а за поповскую дочь.
Но этого мало: самая природа перестала быть благосклонною к глупов-
цам. "Новая сия Иезавель, - говорит об Аленке летописец, - навела на наш
город сухость". С самого вешнего Николы, с той поры, как начала входить
вода в межень, и вплоть до Ильина дня не выпало ни капли дождя. Старожи-
лы не могли запомнить ничего подобного и не без основания приписывали
это явление бригадирскому грехопадению. Небо раскалилось и целым ливнем
зноя обдавало все живущее; в воздухе замечалось словно дрожанье и пахло
гарью; земля трескалась и сделалась тверда, как камень, так что ни со-
хой, ни даже заступом взять ее было невозможно; травы и всходы огородных
овощей поблекли; рожь отцвела и выколосилась необыкновенно рано, но была
так редка, и зерно было такое тощее, что не чаяли собрать и семян; яро-
вые совсем не взошли, и засеянные ими поля стояли черные, словно смоль,
удручая взоры обывателей безнадежной наготою; даже лебеды не родилось;
скотина металась, мычала и ржала; не находя в поле пищи, она бежала в
город и наполняла улицы. Людишки словно осунулись и ходили с понурыми
головами; одни горшечники радовались ведру, но и те раскаялись, как ско-
ро убедились, что горшков много, а варева нет.
Однако глуповцы не отчаивались, потому что не могли еще обнять всей
глубины ожидавшего их бедствия. Покуда оставался прошлогодний запас,
многие, по легкомыслию, пили, ели и задавали банкеты, как будто и конца
запасу не предвидится. Бригадир ходил в мундире по городу и строго-наст-
рого приказывал, чтоб людей, имеющих "унылый вид", забирали на съезжую и
представляли к нему. Дабы ободрить народ, он поручил откупщику устроить
в загородной роще пикник и пустить фейерверк. Пикник сделали, фейерверк
сожгли, "но хлеба через то людишкам не предоставили". Тогда бригадир
призвал к себе "излюбленных" и велел им ободрять народ. Стали "излюблен-
ные" ходить по соседям и ни одного унывающего не пропустили, чтоб не
утешить.
- Мы люди привышные! - говорили одни, - мы претерпеть мо'гим. Ежели
нас теперича всех в кучу сложить и с четырех концов запалить - мы и тог-
да противного слова не молвим!
- Это что говорить! - прибавляли другие, - нам терпеть можно! потому
мы знаем, что у нас есть начальники!
- Ты думаешь как ? - ободряли третьи, - ты думаешь, начальство-то
спит? Нет, брат, оно одним глазком дремлет, а другим поди уж где видит!
Но когда убрались с сеном, то оказалось, что животы кормить будет не-
чем; когда окончилось жнитво, то оказалось, что и людишкам кормиться то-
же нечем. Глуповцы испугались и начали похаживать к бригадиру на двор.
- Так как же, господин бригадир, насчет хлебца-то? похлопочешь? -
спрашивали они его.
- Хлопочу, братики, хлопочу! - отвечал бригадир.
- То-то; уж ты постарайся!
В конце июля полили бесполезные дожди, а в августе людишки начали по-
мирать, потому что все, что было, приели. Придумывали, какую такую пищу
стряпать, от которой была бы сытость; мешали муку с ржаной резкой, но
сытости не было; пробовали, не будет ли лучше с толченой сосновой корой,
но и тут настоящей сытости не добились.
- Хоть и точно, что от этой пищи словно кабы живот наедается, однако,
братцы, надо так сказать: самая это еда пустая! - говорили промеж себя
глуповцы.
Базары опустели, продавать было нечего, да и некому, потому что город
обезлюдел. "Кои померли", - говорит летописец, - кои, обеспамятев, раз-
бежались кто куда". А бригадир между тем все не прекращал своих беззако-
ний и купил Аленке новый драдедамовый платок. Сведавши об этом,
- А ведь это поди ты не ладно, бригадир, делаешь, что с мужней женой
уводом живешь! - говорили они ему, - да и не затем ты сюда от начальства
прислан, чтоб мы, сироты, за твою дурость напасти терпели!
- Потерпите, братики! всего вдоволь будет! - вертелся бригадир.
- То-то! мы терпеть согласны! Мы люди привышные! А только ты, брига-
дир, об этих наших словах подумай, потому не ровен час: терпим-терпим, а
тоже и промеж нас глупого человека немало найдется! Как бы чего не ста-
лось!
Громада разошлась спокойно, но бригадир крепко задумался. Видит и
сам, что Аленка всему злу заводчица, а расстаться с ней не может. Послал
за батюшкой, думая в беседе с ним найти утешение, но тот еще больше
обеспокоил, рассказавши историю об Ахаве и Иезавели.
- И доколе не растерзали ее псы, весь народ изгиб до единого! - зак-
лючил батюшка свой рассказ.
- Очнись, батя! ужли ж Аленку собакам отдать! - испугался бригадир.
- Не к тому о сем говорю! - объяснился батюшка, - однако и о нижесле-
дующем не излишне размыслить: паства у нас равнодушная, доходы малые,
провизия дорогая... где пастырю-то взять, господин бригадир?
- Ох! за грехи меня, старого, Бог попутал! - простонал бригадир и
горько заплакал.
И вот, сел он опять за свое писанье; писал много, писал всюду.
Рапортовал так: коли хлеба не имеется, так, по крайности, пускай хоть
команда прибудет. Но ни на какое свое писание ни из какого места ответа
не удостоился.
А глуповцы с каждым днем становились назойливее и назойливее.
- Что? получил, бригадир. ответ? - спрашивали они его с неслыханной
наглостью.
- Не получил, братики! - отвечал бригадир.
Глуповцы смотрели ему "нелепым обычаем" в глаза и покачивали голова-
ми.
- Гунявый ты! вот что! - укоряли они его, - оттого тебе, гаденку, и
не отписывают! не стоишь!
Одним словом, вопросы глуповцев делались из рук вон щекотливыми. Нас-
тупила такая минута, когда начинает говорить брюхо, против которого вся-
кие резоны и ухищрения оказываются бессильными.
- Да; убеждениями с этим народом ничего не поделаешь! - рассуждал
бригадир, - тут не убеждения требуются, а одно из двух: либо хлеб, ли-
бо... команда!
Как и все добрые начальники, бригадир допускал эту последнюю идею
лишь с прискорбием; но мало-помалу он до того вник в нее, что не только
смешал команду с хлебом, но даже начал желать первой пуще последнего.
Встанет бригадир утром раненько, сядет к окошку, и все прислушивает-
ся, не раздастся ли откуда: туру-туру?
Рассыпьтесь, молодцы!
За камни, за кусты!
По два в ряд!
- Нет! не слыхать!
- Словно и Бог-то наш край позабыл! - молвит бригадир.
А глуповцы между тем все жили, все жили.
Молодые все до одного разбежались. "Бежали-бежали, - говорит летопи-
сец, - многие, ни до чего не добежав, венец приняли; многих изловили и
заключили в узы; сии почитали себя благополучными". Дома остались только
старики да малые дети, у которых не было ног, чтоб бежать. На первых по-
рах оставшимся полегчало, потому что доля бежавших несколько увеличила
долю остальных. Таким образом прожили еще с неделю, но потом опять стали
помирать. Женщины выли, церкви переполнились гробами, трупы же людей ху-
дородных валялись по улицам неприбранные. Трудно было дышать в заражен-
ном воздухе; стали опасаться, чтоб к голоду не присоединилась еще чума,
и для предотвращения зла сейчас же составили комиссию, написали проект
об устройстве временной больницы на десять кроватей, нащипали корпии и
послали во все места по рапорту. Но, несмотря на столь видимые знаки на-
чальственной попечительности, сердца обывателей уже ожесточились. Не
проходило часа, чтобы кто-нибудь не показал бригадиру фигу, не назвал
его "гунявым", "гаденком" и прочее.
К довершению бедствия, глуповцы взялись за ум. По вкоренившемуся исс-
тари крамольническому обычаю, собрались они около колокольни, стали су-
дить да рядить и кончили тем, что выбрали из среды своей ходока - самого
древнего в целом городе человека, Евсеича. Долго кланялись и мир. и Ев-
сеич друг другу в ноги: первый просил послужить, второй просил освобо-
дить. Наконец мир сказал:
- Сколько ты, Евсеич, на свете годов живешь, сколько начальников ви-
дел, а все жив состоишь!
Тогда и Евсеич не вытерпел.
- Много годов я выжил! - воскликнул он, внезапно воспламенившись. -
Много начальников видел! Жив есмь!
И, сказавши это, заплакал. "Взыграло древнее сердце его, чтобы послу-
жить", - прибавляет летописец. И сделался Евсеич ходоком, и положил в
сердце своем искушать бригадира до трех раз.
- Ведомо ли тебе, бригадиру, что мы здесь целым городом сироты поми-
раем? - так начал он свое первое искушение.
- Ведомо, - ответствовал бригадир.
- И то ведомо ли тебе, от чьего бездельного воровства такой обычай
промеж нас учинился?
- Нет, не ведомо.
Первое искушение кончилось. Евсеич воротился к колокольне и отдал ми-
ру подробный отчет. "Бригадир же, видя таковое Евсеича ожесточение,
весьма убоялся", - говорит летописец.
Через три дня Евсеич явился к бригадиру во второй раз, "но уже преж-
ний твердый вид утерял".
- С правдой мне жить везде хорошо! - сказал он, - ежели мое дело
справедливое, так ссылай ты меня хоть на край света, - мне и там с прав-
дой будет хорошо!
- Это точно, что с правдой жить хорошо, - отвечал бригадир, - только
вот я какое слово тебе молвлю: лучше бы тебе, древнему старику, с прав-
дой дома сидеть, чем беду на себя наклика'ть!
- Нет! мне с правдой дома сидеть не приходится! потому она, прав-
да-матушка, непоседлива! Ты глядишь: как бы в избу да на полати влезти,
ан она, правда-матушка, из избы вон гонит... вот что!
- Что ж! по мне пожалуй! Только как бы ей, правде-то твоей, не набе-
жать на рожон!
И второе искушение кончилось. Опять воротился Евсеич к колокольне и
вновь отдал миру подробный отчет. "Бригадир же, видя Евсеича о правде
безнуждно беседующего, убоялся его против прежнего не гораздо", - при-
бавляет летописец. Или, говоря другими словами, Фердыщенко понял, что
ежели человек начинает издалека заводить речь о правде, то это значит,
что он сам не вполне уверен, точно ли его за эту правду не посекут.
Еще через три дня Евсеич пришел к бригадиру в третий раз и сказал:
- А ведомо ли тебе, старому псу...
Но не успел он еще порядком рот разинуть, как бригадир, в свою оче-
редь, гаркнул:
- Одеть дурака в кандалы!
Надели на Евсеича арестантский убор и, "подобно невесте, навстречу
жениха грядущей", повели, в сопровождении двух престарелых инвалидов, на
съезжую. По мере того как кортеж приближался, толпы глуповцев расступа-
лись и давали дорогу.
- Небось, Евсеич, небось! - раздавалось кругом, - с правдой тебе вез-
де будет жить хорошо!
Он же кланялся на все стороны и говорил:
- Простите, атаманы-молодцы! ежели кого обидел, и ежели перед кем
согрешил, и ежели кому неправду сказал... все простите!
- Бог простит! - слышалось в ответ.
- И ежели перед начальством согрубил... и ежели в зачинщиках был... и
в том, Христа ради, простите!
- Бог простит!
С этой минуты исчез старый Евсеич, как будто его на свете не было,
исчез без остатка, как умеют исчезать только "старатели" русской земли.
Однако строгость бригадира все-таки оказала лишь временное действие. На
|
BIGLIB
