 |
шофера обнюхивал, следил за его походкой или внезапно в самый
такой опасный час,-- скажем, в субботу под вечер,-- вызывал его
к себе и, с трудом поддерживая незначительный разговор,
исподлобья наблюдал,-- не слишком ли он развязен, не слишком ли
влажным и довольным блеском играют его подвижные глаза. И
иногда он грезил, что вот, как-нибудь ему доложат, что в данную
минуту шофер не может, увы, не может прийти на вызов. А не то
ему казалось, что Икар берет повороты чуть быстрее, чуть
жизнерадостнее, чем обыкновенно... Как раз в такой день
беззаботных поворотов (что особенно было интересно, ввиду того,
что накануне неожиданно выпал первый снег и сегодня скользко
растаял) он заметил из окна господина, точно на шарнирах,
мелкими шажками переходившего улицу,--и сразу, почему-то,
вспомнил разговор с милейшим изобретателем. Приехав в контору,
он тотчас .велел позвонить к нему в гостиницу Видэо, и очень
обрадовался, когда секретарь доложил, что изобретатель сейчас
явится. Но ни Драйер, ни секретарь, ни вообще кто-либо в мире,
никогда не узнал, что изобретатель с синими Щеками жил,
случайно, как раз в том номере, где по приезде переночевал
Франц,-- где из окна был виден теперь уже голый ясень, и где
можно было заметить,-- если очень-очень тщательно
присмотреться,-- что въелась мельчайшая стеклянная пыль в
линолеум у рукомойника. То, что судьба поселила изобретателя
именно там,-- знаменательно. Этот путь проделал Франц,-- судьба
вдруг спохватилась, послала -- вдогонку, вдогонку,-- синещекого
человека,-- который об этом, конечно, ничего не знал, и никогда
не узнал,-- как вообще об этом никогда не узнал никто.
-- Добро пожаловать,-- сказал Драйер,-- садитесь.
Изобретатель сел.
-- Итак? --спросил Драйер, играя карандашом. Изобретатель
высморкался и, аккуратно запаковав изверженное, долго совал
платок в карман.
-- Я к вам с тем же предложением,--сказал он, наконец, и
сцепил узкие волосатые руки.
-- Новые какие-нибудь подробности? -- намекнул Драйер,
рисуя карандашом концентрические круги на промокательной
бумаге.
Изобретатель кивнул и, понизив голос, стал говорить. На
столе загудел телефон. Драйер, нежно улыбнувшись посетителю,
энергично приложил трубку к уху.
-- ...Это я. Я забыла: ты как будто говорил, что сегодня
не ужинаешь дома? -- Так точно, моя душа. -- А вернешься
поздно?
-- Заполночь. Заседание правления. Пойди куда-нибудь, если
тебе скучно. -- Не знаю. Может быть, так и сделаю. --
Превосходно,-- закивал Драйер,-- до свидания... Ах постой, я
хотел еще... Но она уже повесила трубку.
Изобретатель делал вид, что не слушает. Драйер заметил и,
ради красного словца, тонким умильным голосом сказал: "Это моя
маленькая подруга..."
Изобретатель вежливо улыбнулся и тотчас продолжал свои
разъяснения. Драйер начал новую серию концентрических кругов.
Секретарь принес пачку писем и безмолвно исчез. Изобретатель
говорил. Драйер вдруг отбросил карандаш, мягко развалился в
кресле, и очарование, уже раз испытанное, снова овладело им.
-- Как вы сказали? --вкрадчиво перебил он,--благородная
медлительность лунатика?
-- Да,--если желательно,--сказал тот.--А с другой
стороны,-- естественнейшая проворность.
-- Продолжайте, продолжайте,-- зажмурился Драйер,--сущая
ворожба...
VI
Это был неказистый, насупленный ресторанчик на той улице,
где жил Франц. Трое мужчин молча дулись в скат. Жена одного из
них, бледная, как пласт остывшей телятины, сонно следила за
игрой. Худенькая барышня с тиком листала в углу старый
иллюстрированный журнал, в котором уже давно чей-то химический
карандаш хищно заполнил пустоты крестословиц. Дама в кротовом
пальто (приятно поразившем кабатчицу) и молодой человек в
черепаховых очках пили вишневую наливку и глядели Друг Другу в
глаза. Пьяный малый в картузе постукивал по толстому стеклу, за
которым металлической колбасой сбились монеты,-- проигрыш всех
тех, кто, сунув в щель один грош, рукояткой подвигал туда-сюда
жестяного жонглерчика, пока скатывалась горошинка по извилистым
желобкам. Было темновато, тихо и дымно. Рыбьим блеском отливала
стойка, озябшая от пивной пены. Кабатчица, с двумя зелеными
шерстяными футболами вместо грудей и со множеством розовых
веснушек на лице, зевая, глядела туда, где лакей, полускрытый
ширмой, пожирал рыхлую гору вареного картофеля. На стене были
деревянные часы, каким-то образом вделанные в оленьи рога, и
олеография -- встреча Бисмарка с Наполеоном III. Картежники
шелестели все тише.
-- Мы хорошо выбрали, тут уж нас никто не встретит...--
Он сжал под столом ее руку:
-- Не поздно ли, моя дорогая,-- может быть, пора? -- Твой
дядя вернется только в полночь, даже еще позже... Время есть.
-- Прости, что я завел тебя в такой кабачишко. -- Да нет
же, нет же... Я говорю тебе: мы хорошо выбрали. Мы еще выпьем
чего-нибудь.
-- Ты здесь,--как королева. Инкогнито. Я хотел бы с тобой
пить шампанское. И чтобы кругом танцевали....
Она облокотилась на стол, оттянув щеку кулаком, и в
странной тишине ему показалось, что он слышит, как тикают
часики на ее кисти,-- золотые, величиной с кошачий глаз. Она
вздохнула, одновременно улыбнулась. Молчание.
-- А скажи,--ты сыт? Ты такой у меня худенький... -- Ах,
что ты... И не все ли равно? Я всю жизнь был несчастен. А
теперь ты со мной. Это какой-то невероятный сон...
Игроки застыли, глядя в карты. Бледная одутловатая
женщина, сидевшая подле них, склонилась без сил к мужнину
плечу. Барышня задумалась, и щека ее перестала дрыгать.
Иллюстрированный журнал на древке поник листами, как знамя в
безветрие... Тишина... Оцепенение.
Она первая шевельнулась; и он, стряхивая с себя странную
дремотность, замигал, одернул отвороты пиджака.
-- Я люблю его, а он беден,-- сказала она шутя, сказала и
вдруг переменилась в лице. Ей померещилось, что вот у нее тоже,
как и у него, ни гроша за душой -- и вот вдвоем, тут, в убогом
кабачке, в соседстве сонных ремесленников, пьяниц, дешевых
потаскушек, в оглушительной тишине, за липкой рюмочкой, они
коротают субботнюю ночку. С ужасом она почувствовала, что вот
этот нежный бедняк действительно ее муж, ее молодой муж,
которого она не отдаст никому... Заштопанные чулки, два
скромных платья, беззубая гребенка, комната с опухшим зеркалом,
малиново-бурые от стирки и стряпни руки, этот кабак, где за
марку можно царственно напиться... ей сделалось так страшно,
что она ногтями впилась в его кисть. -- Что случилось? Милая
моя, я не понимаю?.. -- Вставай,--сказала она.--Заплати и
пойдем. Мне нечем дышать в этой духоте...
И затем, вобрав холод ясной ноябрьской ночи, она мгновенно
разбогатела опять, прижалась к нему, быстро переступила, чтобы
идти с ним в ногу,-- и в складках кротового меха он
нащупал ее теплую руку.
На следующее утро, в постели, в светлой своей спальне,
Марта с улыбкой вспомнила нелепую тревогу. "Все так просто,--
успокаивала она себя.--Просто-- у меня любовник. Это должно
украшать, а не усложнять жизнь. Так оно и есть: приятное
украшение. И если бы, скажем..."
Но странно: она никуда не могла направить мысль: улица
Франца оканчивалась тупиком. Мысль попадала в этот тупик --
неизменно. Нельзя было представить себе, что Франца нет, что
кто-нибудь другой у нее на примете. И нынешний день, и все
будущие были пропитаны, окрашены, озарены -- Францем. Она
попыталась подумать о прошлом, о тех годах, когда она Франца
еще не знала,---и вдруг у нее в воображении встал тот городок,
где она как-то побывала проездом, и среди тумана этого городка,
едва ею замеченного, был никогда не виданный наяву, но так живо
описанный Францем, дом, белый, с зеленой крышей,---и за углом
кирпичная школа, и худенький мальчик в очках, и нелюбящая мать.
То немногое, что ей рассказал Франц о своем детстве, было ярче
и важнее всего, что она и впрямь пережила; и она не понимала,
отчего это так, спорила сама с собой, уязвленная в своей любви
к простоте, прямоте, ясности.
Особенно чувствителен был разлад, когда приходилось
заняться каким-нибудь хозяйственным замыслом, или дорогим
приобретением, никак не касавшимся Франца. Как-то, например,
всплыла мысль, что хорошо бы купить другой автомобиль,-- но
вдруг она сказала себе, что Франц тут ни при чем, обойден,
выпущен,-- и хотя ей давно грезился некий лимузин модной марки
вместо надоевшего Икара, все удовольствие такого приобретения
было отравлено. Другое дело -- платье, которое она надевала для
Франца, воскресный обед, который она составляла из его любимых
блюд... И сперва все это было странно ей,-- как будто она
училась жить по-новому и не сразу могла привыкнуть.
Ее удивляло, что у нее в доме (особенно полюбившемся ей с
тех пор, как Франц стал в нем, что называется, "своим
человеком") живет еще кто-то другой. А был он тут как тут,
желтоусый, шумный, ел за одним столом с ней и спал на постели
рядом,-- и ее волновали его денежные дела, совсем так же, как в
тот -- уже далекий -- год, когда полновесной деньгой сыпался,
сыпался к нему -- балласт, выбрасываемый с воздушных шаров
инфляции. Вот этот ее интерес к делам Драйера не сочетался с
новым, пронзительным смыслом ее жизни,-- и она чувствовала, что
не может быть вполне счастлива без такого сочетания, однако не
знала, как добиться гармонии, как уничтожить разлад.
Он ей как-то показал листок, на котором приблизительно
подсчитал свое состояние. "Достаточно,-- спросил он с
улыбкой,--как ты полагаешь?" Она подумала, что действительно
таких денег хватит на много лет ленивой жизни. Но пока
существует Драйер, он должен продолжать зарабатывать. Потому
она пожала плечами и молча отдала ему обратно листок. Они
стояли у письменного стола, где рыцарь держал свой зажженный
фонарь,-- и по особой тишине чувствовалось, что за окнами мягко
валит снег. Так оно и было: декабрь выдался снежный, с крепкими
морозами,-- на радость запамятливым газетным старожилам. Драйер
сунул записную книжку обратно в карман и взволнованно посмотрел
на часы. Нынче они втроем, он, жена и племянник, собрались в
мюзик-холл. Он, как мальчик, боялся опоздать. Марта потянулась
за газетой, лежавшей на столе, просмотрела объявления и
хронику, прочла о том, что за пятьсот тысяч продается роскошная
вилла, что нельзя, к сожалению, ожидать повышения температуры,
и что перевернулся автомобиль, причем был убит актер Курт
Винтер, ехавший к больной жене. В соседней комнате, Франц,
заложив руки в карманы, угрюмо слушал жирный голос радио.
В Театре (просторном, многолюдном, с гигантской, еще не
распахнувшейся сценой) они стеснились в одной из тех
необыкновенно узких лож, в которых сразу так ясно чувствуешь,
что это за неудобная, карикатурно-длинная,
костисто-суставочно-мурашливая штука,--пара мужских ног.
Особенно тяжело было долговязому Францу: мало того, что нижние
его конечности мгновенно отяжелели, заныли,-- Марта,
невозмутимо поглядывая по сторокам, шелковым боком колена
крепко, сладко прижалась к его правой неловко согнутой ноге,
меж тем как Драйер, сидевший слева и немного позади, легонько
оперся об его плечо и щекотал ему ухо углом программы. Францу
|
BIGLIB
