 |
 |
Лолита
Автор "Владимир Набоков"
Размер 748009 Байт
Страница 18 из 61
|
 |
"Не хочешь ли ты чего-нибудь особенного к обеду, мой
милый. Попозже зайдут Джон и Джоана".
Я хмыкнул. Она поцеловала меня в нижнюю губу и, весело
сказав, что приготовит торт (с тех времен, когда я еще состоял в
жильцах, сохранилась легенда, что я без ума от ее тортов),
предоставила меня моему безделью.
Аккуратно положив открытую книгу на покинутое ею место (книга
попыталась прийти в волнообразное движение, но всунутый карандаш
остановил вращение страниц), я проверил, в сохранности ли ключ:
он покоился в довольно неуютном месте, а именно под старой, но
дорого стоившей безопасной бритвой, которую я употреблял, пока
жена не купила мне другую, лучше и дешевле. Спрашивалось:
надежно ли ключ спрятан под этой бритвой, в бархатном футляре?
Футляр лежал в сундуке, где я держал деловые бумаги. Нельзя ли
устроить сохраннее? Удивительно, как трудно что-нибудь спрятать
- особенно когда жена только и делает, что переставляет вещи.
22
Насколько помню, прошла ровно неделя с нашего последнего
купания, когда полдневная почта принесла ответ от второй мисс
Фален. Она писала, что только что вернулась в пансионат Св.
Алгебры, с похорон сестры. "Евфимия в сущности никогда не
оправилась после поломки бедра". Что же касается дочери г-жи
Гумберт, она имела честь сообщить, что для поступления в этом
году уже поздно, но что она (здравствующая Фален) почти не
сомневается, что может принять ее в школу, если г-н и г-жа
Гумберт привезут Долорес в январе. Райская передышка!
На другой день, после завтрака я заехал к "нашему" доктору,
симпатичному невежде, чье умелое обхождение е больными и полное
доверие к двум-трем патентованным лекарствам успешно маскировали
равнодушие к медицине. Тот факт, что Ло должна была вернуться в
Рамздэль, дивно озарял пещеру будущего. Я желал привести себя в
совершенную готовность ко времени наступления этого события.
Собственно, я начал кампанию еще до того, как Шарлотта приняла
свое жестокое решение. Мне нужна была уверенность, что когда моя
прелестная девочка вернется, у меня будет возможность в ту же
ночь, и потом ночь за ночью, покуда не отнимет ее у меня Св.
Алгебра, усыплять два живых существа так основательно, чтобы
никакой звук и никакое прикосновение не могли перебить их сон. В
течение июля я производил опыты с разными снотворными
средствами, испытывая их на Шарлотте, большой любительнице
пилюль. Последняя доза, которую я ей дал (она думала, что это
слабый препарат брома для умащения ее нервов) свалила ее ~а
целых четыре часа. Я запускал радио во всю его силу. Направлял
ей в лицо ярчайший луч фаллической формы фонарика. Толкал, тер,
щипал, тыкал - и ничто не нарушало ритма ее спокойного и мощного
дыханья. Однако от такой простой вещи, как поцелуй в ключицу,
она проснулась тотчас, свежая и хваткая, как осьминог (я еле
спасся). Значит, не годится, подумал я; следует достать нечто
еще более надежное. Сначала д-р Байрон как будто не поверил,
когда я сказал, что его последнее лекарство не совладало с моей
бессонницей. Он посоветовал мне испробовать его еще несколько
раз и на минуту отвлек мое внимание, начав показывать мне
семейные фотографии: у него была обаятельная девочка Доллиных
лет; но я понял, что он старался меня провести, и потребовал,
чтобы он мне прописал самое сильное из существующих снотворных.
Посоветовал играть в гольф, - но в конце концов согласился дать
мне средство, которое "не могло не подействовать"; и, подойдя к
шкапчику, болтун достал из него стеклянную трубку с
лиловато-синими патрончиками, опоясанными с одного конца
темно-фиолетовой полоской. Это было, по его словам, новое
средство, только что выпущенное в продажу и предназначавшееся не
для неврастеников, которых можно успокоить и глотком воды, если
взяться умеючи, а только для великих бессонных художников,
которым необходимо умереть на несколько часов, чтобы жить в
веках. Я люблю дурачить докторов и, хотя я внутренне ликовал,
положил в карман пилюли со скептическим пожатием плеч. Между
прочим, мне приходилось быть с ним начеку. Однажды, совсем по
другому случаю, я глупо оговорился - упомянул свою последнюю
санаторию, и мне показалось, что он навострил уши. Вовсе не
стремясь к тому, чтобы Шарлотте или кому-нибудь другому стал
известен этот период моего прошлого, я поспешил объяснить, что
мне пришлось предпринять некоторые изыскания в сумасшедших домах
для романа. Но Бог с ним; одно несомненно, у пройдохи была
премиленькая девчурка. А ведь странно подумать - все они теперь
старые, семнадцатилетние...
Я вышел от него в отличнейшем настроении. Одним пальцем
управляя жениным автомобилем, я благодушно катил домой. Рамздэль
был в общем не лишен прелести. Свирестели цикады; бульвар был
только что полит. С шелковистой гладкостью, я свернул вниз по
нашей крутой улочке. Каким-то образом все в этот день
складывалось так удачно. Так сине и зелено. Я знал, что сверкало
солнце, оттого что никелированный ключ стартера отражался в
переднем стекле; и я знал, что ровно половина четвертого, оттого
что сестра милосердия, ежедневно приходившая массировать
старушку Визави, семенила вниз по узкой панели в своих белых
чулках и башмаках. Как обычно, истеричный сеттер бывшего
старьевщика аттаковал автомобиль при спуске, и, как обычно,
местная газета лежала на крыльце, куда ее только что швырком
доставил Кенни.
Накануне я прекратил режим отчуждения, который я сам себе
предписал, и сейчас я испустил веселый клик, возвещавший мое
прибытие, одновременно отворяя дверь гостиной. Повернутая ко мне
каштановым шиньоном над сливочно-белой шеей, в той же желтой
блузке и тех же темно-красных штанах, которые были на ней в день
нашей первой встречи, Шарлотга сидела в углу за письменным
столиком и строчила письмо. Еще не выпустив ручку двери, я
повторил свой приветственный возглас. Ее рука перестала писать.
С секунду Шарлотта сидела неподвижно; затем она медленно
повернулась на стуле, положив локоть на его выгнутую спинку. Ее
лицо, искаженное тем, что она испытывала, не представляло собой
приятного зрелища. Упираясь взглядом в мои ноги, она заговорила:
"Гнусная Гейзиха, толстая стерва, старая ведьма, вредная
мамаша, старая... старая дура... эта старая дура все теперь
знает... Она... она..."
Моя прекрасная обвинительница остановилась, глотая свой яд
и слезы. Что именно Гумберт Гумберт сказал - или пытался сказать
- не имеет значения. Она продолжала:
"Вы - чудовище. Вы отвратительный, подлый, преступный
обманщик. Если вы подойдете ко мне, я закричу в окно. Прочь от
меня!"
Тут опять, я думаю, можно пропустить то, что бормотал Г. Г.
"Я уеду сегодня же. Это все ваше. Но только вам не удастся
никогда больше увидеть эту негодную девчонку. Убирайтесь из этой
комнаты".
Читатель, я подчинился. Я поднялся в мой экс-полукабинет.
Руки в боки, я постоял в совершенной неподвижности и полном
самообладании, созерцая с порога изнасилованный столик: ящик был
выдвинут, из замочной скважины висел, зацепившись бородкой,
подошедший наконец ключ, другие разнородные домашние отмычки
лежали на столешнице. Я перешел через площадку лестницы в
супружескую спальню Гумбертов и хладнокровно перевел мой
дневничок из-под ее подушки в свой карман. После чего я
отправился вниз, но остановился на полпути: она говорила по
телефону, провод которого в этот день был случайно соединен со
штепселем в столовой, возле двери, ведущей в гостиную. Хотелось
послушать, что она говорит: отменила какой-то заказ и вернулась
в гостиную. Я перевел дух и через прихожую прошел на кухню. Там
я откупорил бутылку шотландского виски (перед скотчем она
никогда не могла устоять). Затем я перешел в столовую и оттуда,
через полуоткрытую дверь, поглядел на широкую спину Шарлотты.
"Ты разбиваешь и мою жизнь и свою", сказал я спокойно.
"Давай обсудим дело, как двое культурных людей. Это все твоя
галлюцинация. Ты, Шарлотта, не в своем уме. Эти записи, которые
ты нашла, всего лишь наброски для романа. Твое имя, и ее, были
взяты случайно. Только потому что подвернулись под перо. Ты
подумай об этом, а я тебе принесу выпить".
Она не ответила и не обернулась, продолжая бешеным темпом
писать, что писала. Очевидно, третье по счету письмо (два уже
запечатанных, с наклеенными марками, приготовлены были перед ней
на столе). Я вернулся на кухню.
На кухне я достал два стакана (в Св. Алгебру? к Лолите?) и
отпер электрический холодильник. Он яростно ревел на меня, пока
я извлекал из его сердца лед. Написать всю штуку сызнова. Пускай
перечтет. Подробностей она не помнит. Изменить, подделать.
Написать отрывок романа и показать ей или оставить лежать на
виду? Почему иногда краны так ужасно визжат? Ужасное положение,
по правде сказать. Подушечки льда - подушечки для твоего
игрушечного полярного медвежонка, Ло! - издавали трескучие,
истошные звуки по мере того, как горячая вода из-под крана
освобождала их из металлических сот. Я поставил оба стакана
рядом, налил в них виски и прибавил в каждый по унции
сельтерской воды. Жаль, что наложила запрет на мой любимый
джинанас. Холодильник рявкнул и грохнул. Неся стаканы, я прошел
в столовую и сквозь дверь гостиной, теперь едва приоткрытую, так
что я не мог просунуть локоть, сказал:
"Я приготовил тебе скотч".
Она не отозвалась, сумасшедшая стерва, и я поставил
стаканы на буфет рядом с телефоном, который как раз зазвонил.
"Говорит Лесли - Лесли Томсон", сказал Лесли Томсон, тот
самый, который любил купаться на заре. "Миссис Гумберт, сэр,
попала под автомобиль, и вам бы лучше прийти поскорее".
Я ответил - может быть, не без раздражения - что моя жена
цела и невредима, и все еще держа трубку, отпахнул толчком дверь
и сказал:
"Вот он туг говорит, Шарлотта, что тебя убили".
Но никакой Шарлотты в гостиной не было.
2З
Я выбежал наружу. Другая сторона крутой нашей улочки
являла собой необыкновенное зрелище. На покатый газон мисс
Визави взъехал большой, черный, глянцевитый Пакар, круто свернув
туда через панель (на которой холмился оброненный клетчатый
плед), и стоял там, поблескивая на солнце, с раскрытыми, как
крылья, дверцами и с колесами, глубоко ушедшими в букс. Справа
от автомобиля, на аккуратной мураве ската, седоусый старец,
весьма прилично одетый (серый двубортный костюм, галстук
бабочкой в белую горошинку), лежал навзничь, сдвинув длинные
ноги, как восковая фигура ростом с обыкновенного мертвеца. Мне
нужно выразить толчок, разряд, молнию мгновенного впечатления
чередою слов; их вещественное накопление на странице портит
самое вспышку, острое единство картины: холмик пледа, машина,
старик-мумия, старушкина массажистка, бегущая с крахмальным
шелестом, держа в руке полупустой стакан, обратно к веранде, где
подпертая подушками, пленная, дряхлая мисс Визави, наверное,
испускала вопли, недостаточно, впрочем, громкие, чтобы заглушить
равномерное гавканье старьевщикова севера, переходящего от одной
группы людей к другой - то к соседям, уже скопившимся на
тротуаре, около клетчатой штуки, то назад к автомобилю (который
ему наконец удалось затравить), то к группе, собравшейся на
газоне, состоявшей из Лесли Томсона, двух полицейских и
коренастого господина в роговых очках. Тут я должен пояснить,
что незамедлительное появление дорожной полиции (не прошло и
двух минут после несчастия) было следствием того, что
патрульщики как раз в это время нацепляли штрафные билеты на
автомобили, незаконно запаркованные в переулке, неподалеку от
нас; что тип в очках был Фредерик Биэль-младший, водитель
Пакара; что его семидесятидевятилетний отец, которого
|
