 |
 |
Лолита
Автор "Владимир Набоков"
Размер 748009 Байт
Страница 21 из 61
|
 |
всему прилавку. Мы закончили сделку на двух скромных бумажных
пижамах с круглым воротом фасона "ученик мясника". Мясника
Гумберта.
Есть что-то мифическое, колдовское в этих больших
магазинах, где, если верить объявлениям, конторская девица может
одеться на все случаи дня - от утреннего прихода На службу до
вечернего выхода с кавалером - и где ее сестренка может
полюбоваться шерстяным свитером, мечтая о том дне, когда она,
надев его в школу, заставит биться сердца отсталых гимназистов.
Пластиковые манекены в натуральный рост, изображавшие курносых
детей с бежевыми, оливковыми, буро-веснущатыми личиками фавнят,
наплывали на меня со всех сторон. Я вдруг заметил, что я
единственный покупатель в этом довольно таинственном месте, где
я передвигался, как рыба в зеленоватом аквариуме. Я чуял, что
странные мысли возникают в уме у томных барышень, сопровождающих
меня от прилавка к прилавку, от подводной скалы до заросли
морских растений, и отбираемые мною кушачки и браслетики падали,
казалось, из русалочьих рук в прозрачную воду. Наконец я купил
изящный чемодан, велел сложить в него мои покупки и отправился в
ближайшую харчевню, весьма довольный проведенным днем.
Каким-то образом в связи с этим тихим поэтическим миром
изысканных товаров мне вспомнился отель с соблазнительным
названием: "Привал Зачарованных Охотников", который упомянула
Шарлотта незадолго до моего раскрепощения. Из путеводителя я
выяснил, что он находится в Брайсланде - уединенном городке в
четырех часах езды от Лолитиного лагеря. Я мог бы позвонить, но
боясь, что потеряю власть над голосом и разражусь жеманным
кваканием на ломаном английском языке, я решил заказать на
будущую ночь по телеграфу комнату с двумя постелями. Каким я был
неловким, неуверенным, смешным сказочным принцем! Как посмеются
надо мной некоторые из моих читателей, узнав о моих затруднениях
в составлении телеграммы! Что сказать: Гумберт и дочь? Гумбург с
маленькой дочкой? Гомберг и малолетняя девочка? Гомбург и его
дитя? Смешная ошибка, в конце концов оказавшаяся в телеграмме -
эта буква "г" в конце имени - осталась как бы телепатическим
отголоском моих колебаний.
А затем, в бархатном мраке летней ночи, мои мечтания над
припасенным мной приворотным зельем. О, скупой Гамбург! Не был
ли он сущим "зачарованным охотником" в эти минуты раздумья над
своей коробочкой с волшебной амуницией? Мог ли он позволить
себе, чтобы рассеять демонов бессонницы, самому испробовать одну
из этих аметистовых капсюль? Их было всего сорок - сорок ночей в
обществе хрупкого создания, спящего рядом с моим тугостучащим
сердцем... Мог ли я в поисках сна лишить самого себя одной такой
ночи? Разумеется, нет! Слишком была драгоценна каждая из этих
лилипутовых слив, каждый микроскопический планетарий с его живой
россыпью звезд. 0, дайте мне хоть разок посентиментальничать! Я
так устал быть циником!
26
Меня не отпускает головная боль в тусклом воздухе этой
склепоподобной темницы, но я не сдамся. Написал уже свыше ста
страниц, а ни до чего еще не договорился. Мой календарь начинает
путаться. Я поехал за ней этак в середине августа 1947-го года.
Нет, кажется, больше не могу. Сердце, голова - словом, все
плохо. Лолита, Лолита, Лолита, Лолита, Лолита, Лолита, Лолита,
Лолита. Повторяй это имя, наборщик, пока не кончится страница.
27
Все еще в Паркинггоне. С трудом удалось уснуть на часок.
Проснулся от бессмысленного и ужасно изнурительного соития с
маленьким мохнатым, совершенно мне незнакомым гермафродитом. К
тому времени было шесть часов утра, и мне вдруг пришло на ум,
что, пожалуй, недурно приехать в лагерь раньше, чем условлено.
Мне оставалось еще около ста миль езды, а потом предстояло
добираться до Туманных Гор и Брайсланда. Если я сказал, что
приеду за Долли в середине дня, то лишь потому, что мое
нетерпеливое воображение требовало скорейшего наступления
милосердной ночи; но теперь мне стали мерещиться всякие
осложнения и я весь трясся от мысли, что за время отсрочки она
может вдруг взять да и позвонить в Рамздэль. Однако, когда в
девять тридцать утра я попытался завести мотор, оказалось, что
батарея приказала долго жить, и был полдень, когда наконец я
покинул Паркинггон.
Я домчался до места своего назначения в половине третьего;
оставил автомобиль в сосновой роще, где хулиганского вида рыжий
мальчишка в зеленой рубашке занимался в мрачном одиночестве
старинной игрой - набрасыванием издалека подков на вбитый в
землю кол. Он молча указал мне на штукатурчатый домик, где
находилась контора лагеря; мне пришлось, замирая от волнения,
выслушивать в продолжение нескольких минут пронырливые
соболезнования лагерной начальницы, неряшливой, жизнью
потрепанной женщины с ржавого цвета волосами. Она сказала, что
Долли уложилась и готова ехать; что девочка знает о болезни
матери, но не знает, насколько это серьезно. Не хочет ли г-н
Гейз, т. е. г-н Гумберт, познакомиться с лагерными наставниками?
Или взглянуть на домики, где помещаются девочки? Каждый из них
носит имя одного из зверьков Вальтера Диснея. Или осмотреть
Главный дом? А не то послать Чарли немедленно за ней? Девочки
как раз кончают украшать столовую для вечеринки (может быть,
потом Шерли Хольмс расскажет кому-нибудь: на бедняге просто лица
не было).
Хочу на минуту продлить эту сцену со всеми ее мелочами и
роковыми подробностями. Карга, выписывающая расписку, скребущая
голову, выдвигающая ящик стола, сыплющая сдачу в мою
нетерпеливую ладонь, потом аккуратно раскладывающая поверх монет
несколько ассигнаций с бодрым возгласом: "и вот еще десять!";
фотографии девчоночек; еще живая цветисты бабочка, надежно
приколотая к стенке (отдел природоведения); обрамленный диплом
лагерной диэтистки; мои дрожащие руки; отзыв, приготовленный
усердной начальницей о поведении Долли Гейз за июль ("весьма
удовлетворительно; интересуется плаванием и греблей"); шум
деревьев и пение птиц, и мое колотящееся сердце...
Я стоял спиной к открытой двери и вдруг почувствовал прилив
крови к голове, услышав за собой ее дыхание и голос. Она
явилась, волоча свой подскакивавший тяжелый чемодан. "Здрасте,
здрасте", и смирно стала, глядя на меня лукавыми, радостными
глазами и приоткрыв нежные губы, на которых играла чуть
глуповатая, но удивительно обаятельная улыбка. Была она худее и
выше, и на миг мне почудилось, что лицо у нее подурнело по
сравнению с мысленным снимком, который я хранил больше месяца:
щеки казались впавшими, и слишком частые веснушки как бы
размазывали розовую деревенскую красоту ее черт. Это первое
впечатление (узенький человеческий интервал между двумя ударами
хищного сердца) ясно предуказывало одно: все, что овдовелому
Гумберту следовало сделать, все, что он хотел и собирался
сделать, - было дать этой осунувшейся, хоть и окрашенной солнцем
сиротке aux yeux battus (и даже эти свинцовые тени под глазами
были в веснушках) порядочное образование, здоровое, счастливое
детство, чистый дом, милых подружек, среди которых (если Парки
соблаговолят несчастного вознаградить) он, может быть, найдет
хорошенькую отроковицу, предназначенную исключительно для герра
доктора Гумберта. Впрочем, во мгновение ока, как говорят немцы,
эта небесно-добродетельная линия поведения была стерта, и я
догнал добычу (время движется быстрее наших фантазий!), и она
снова была моей Лолитой - и даже была ею больше, чем когдалибо.
Я опустил руку на ее теплую русую головку и подхватил ее
чемодан. Она состояла вся из роз и меда; на ней было ее самое
яркое ситцевое платье с узором из красных яблочек; руки и ноги
покрывал густой золотисто-коричневый загар; царапинки на них
походили на пунктир из крошечных запекшихся рубинов, а рубчатые
отвороты белых шерстяных носков кончались на памятном мне
уровне; и то ли из-за детской ее походки, то ли оттого, что я
помнил ее всегда на плоских подошвах, но казалось, что ее
коричнево-белые полуботинки ей слишком велики и что у них
слишком высокие каблуки. Прощай, лагерь "Ку", веселый "Ку-ку",
прощай, простой нездоровый стол, прощай, друг Чарли! В жарком
автомобиле она уселась рядом со мной, пришлепнула проворную муху
на своей прелестной коленке, потом, энергично обрабатывая во рту
резиновую жвачку и быстро вертя рукоятку, опустила окно на своей
стороне и опять откинулась. Мы неслись сквозь полосатый,
пятнистый лес.
"Как мама?", спросила она вежливенько, и я сказал, что
доктора не совсем еще установили, в чем дело. Во всяком случае
что-то с желудком.
"Что-то жуткое?"
"Нет, с желудком".
Я объяснил, что нам придется оставаться некоторое время
поблизости; больница находилась в деревне около веселого городка
Лепингвиля, где в начале девятнадцатого века жил знаменитый поэт
и где мы пересмотрим все кинопрограммы. Она нашла, что проект -
первый сорт и спросила, достигнем ли Лепингвиля до девяти
вечера.
"Мы будем в Брайсланде к обеду", ответил я. "А завтра
посетим Лепингвиль. Какова была вчерашняя экскурсия? Тебе было
очень весело в лагере?"
"У-гу"
"Жаль уезжать?"
"Унг-унг".
"Говори, Ло, а не хрюкай. Расскажи мне что-нибудь".
"Что именно, па-па-ша?(TM) (последнее слово она произнесла
очень раздельно и не без иронии}.
"Все равно что".
"Можно вас называть на ты и папа?" (при этом прищурилась,
глядя на дорогу).
"Можно".
"Вот умора! Когда это вы в маму успели втюриться?"
"Придет день, милая Ло, когда ты поймешь многие чувства и
положения, как, например, гармонию и красоту чисто духовных
отношений".
"Как же!", произнесла грубая нимфетка.
В диалоге наступила неопределенная пауза, заполненная
живописной окрестностью.
"Посмотри-ка, Ло, сколько там коров на том склоне!"
"Мне кажется, меня вырвет, если посмотрю на еще одну
корову".
"Знаешь, Ло, я ужасно скучал по тебе".
"А вот я по тебе не скучала. Мало того - мерзко изменяла,
но это ровно ничего не значит, так как ты все равно перестал
мной интересоваться. Вы здорово лупите, господин. Гораздо
скорее, чем мама".
Я перешел со слепой скорости в семьдесят миль в час на
полуслепую в пятьдесят.
"Почему ты думаешь, что я перестал тобой интересоваться?"
"Ну, во-первых, ты меня еще не поцеловал".
Внутренне обмирая, внутренне изнывая, я смутно увидел
впереди сравнительно широкую обочину и с подскоками и
покачиванием съехал на траву. Помни, что это ребенок, помни что
это...
Не успел автомобиль остановиться, как Лолита так и вплыла
в мои объятия. Не смея, не смея дать себе волю - не смея
позволить себе понять, что именно это (сладкая влажность, зыбкий
огонь) и есть начало той несказанной жизни, которую усилием воли
при умелой поддержке судьбы я наконец заставил осуществиться -
не смея по-настоящему ее целовать, я прикасался к ее горячим
раскрывающимся губам с величайшим благоговением, впивал ее
мелкими глотками - о, совершенно безгрешно! Но она, нетерпеливо
ерзнув, прижала свой рот к моему так крепко, что я почувствовал
|
