 |
 |
Лолита
Автор "Владимир Набоков"
Размер 748009 Байт
Страница 25 из 61
|
 |
29
Дверь освещенной ванной была приоткрыта; кроме того, сквозь
жалюзи пробивался скелетообразным узором свет наружных фонарей;
эти скрещивающиеся лучи проникали в темноту спальни и позволяли
разобраться в следующем положении.
Одетая в одну из своих старых ночных сорочек, моя Лолита
лежала на боку, спиной ко мне, посредине двуспальной постели. Ее
сквозящее через легкую ткань тело и голые члены образорали
короткий зигзаг. Она положила под голову обе подушки - и свою и
мою; кудри были растрепаны; полоса бледного света пересекала ее
верхние позвонки.
Я сбросил одежду и облачился в пижаму с той фантастической
мгновенностью, которую принимаешь на веру, когда в
кинематографической сценке пропускается процесс переодевания; и
я уже поставил колено на край постели, как вдруг Лолита
повернула голову и уставилась на меня сквозь полосатую тень.
Вот этого-то вошедший не ожидал! Вся затея с
пилюлькой-люлькой (подловатое дело, entre nous soit dit) имела
целью навеять сон, столь крепкий, что его целый полк не мог бы
прошибить, а вот, подите же, она вперилась в меня и, с трудом
ворочая языком, называла меня Варварой! Мнимая Варвара, одетая в
пижаму, чересчур для нее тесную, замерла, повисая над бормочущей
девочкой. Медленно, с каким-то безнадежным вздохом, Долли
отвернулась, приняв свое первоначальное положение. Минуты две я
стоял, напржкенный, у края, как тот парижский портной, в начале
века, который, сшив себе парашют, стоял, готовясь прыгнуть с
Эйфелевой башни. Наконец я взгромоздился на оставленную мне
узкую часть постели; осторожно потянул к себе концы и края
простынь, сбитьи в кучу на юге от моих каменно-холодных пяток;
Лолита подняла голову и на меня уставилась.
Как я узнал впоследствии от услужливого фармацевта, лиловая
пилюля не принадлежала даже к большому и знатному роду
барбиталовых наркотиков: неврастенику, верящему в ее действие,
она, пожалуй, помогла бы уснуть, но средство было слишком
слабое, чтобы надолго уложить шуструю, хоть и усталую нимфетку.
Неважно, был ли рамздэльский доктор шарлатаном или хитрецом.
Важно, что я был обманут. Когда Лолита снова открыла глаза, я
понял что, даже если снотворное и подействует через час или
полтора, безопасность, на которую я рассчитывал, оказалась
ложной. Тихо отвернувшись, она уронила голову на подушку - на
ту, которой я был несправедливо лишен. Я остался лежать
неподвижно на краю бездны, вглядываясь в ее спутанные волосы и в
проблески нимфеточной наготы, там, где смутно виднелась
половинка ляжки или плеча, и пытаясь определить глубину ее сна
по темпу ее дыхания. Прошло некоторое время; ничего не
изменилось, и набравшись смелости я решил слегка пододвинуться к
этому прелестному, с ума сводящему мерцанию. Но едва я вступил в
его теплую окрестность, как ровное дыхание приостановилось, и на
меня нашло ужасное подозрение, что маленькая Долорес совершенно
проснулась и готова разразиться криками, если к ней прикоснусь
любой частью своего жалкого, ноющего тела. Читатель, прошу тебя!
Как бы тебя ни злил мягкосердечный, болезненно чувствительный,
бесконечно осмотрительный герой моей книги, не пропускай этих
весьма важных страниц! Вообрази меня! Меня не будет, если ты
меня не вообразишь; попробуй разглядеть во мне лань, дрожащую в
чаще моего собственного беззакония; давай даже улыбнемся слегка.
Например, - мне негде было преклонить голову (чуть не написал:
головку), и к общему моему неудобству прибавилась мерзкая изжога
(от жаренного в сале картофеля, который они смеют тут называть
"французским"!).
Она опять крепко спала, моя нимфетка; однако я не дерзал
пуститься в волшебное путешествие. "La Petite Dormeuse ou
l'Amant Ridicule". Завтра накормлю ее теми прежними таблетками,
от которых так основательно цепенела ее мать. Где они - в
переднем ящичке автомобиля или в большом саквояже? Может быть,
подождать часок и тогда опять попробовать подползти? Наука
нимфетолепсии - точная наука. Можно ровно в секунду, если
прижаться. На расстоянии в один миллиметр надо считать секунд
десять. Подождем.
Нет ничего на свете шумнее американской гостиницы, - причем
заметьте, наш отель считался тихим, уютным, старосветским,
домашним, с потугами на "изящность быта" и все такое. Дверной
стук лифта, раздававшийся в двадцати шагах к северо-востоку от
моего черепа, но ощущавшийся мною столь же остро, как если бы
эта железная дверца захлопывалась у меня в левом виске,
чередовался с лязгом и гулом разнообразных маневров машины и
длился далеко за полночь. Время от времени, сразу к востоку от
моего левого уха (а лежал я навзничь, не смея повернуть более
гнусную свою сторону по направленим дымчатого бедра моей
соложницы), коридор наполнялся до краев жизчерадостными,
звучными и нелепыми возгласами, оканчивавшимися залпом прощаний.
Когда это наконец прекратилось, заработал чей-то клозет к северу
от моего мозжечка. Это был мужественный, энергичный, басистый
кнозет, и им пользовалась большая семья. От его бурчания,
стремительных излияний и долгого послесловия - дрожала стена за
моим изголовием. Затем, в южном направлении от меня, кого-то
стало невероятно рвать - человек душу выкашливал вместе с
выпитым виски, и унитаз в его ванной, сразу за нашей,
обрушивался сущей Ниагарой. Когда же наконец все водопады
остановились и зачарованные. охотники уснули, бульвар под окном
моей бессонницы, на запад от моего бдения - благоустроенный,
величавый, подчеркнуто-неторговый, обсаженный развесистыми
деревьями, - выродился в презренный прогон для гигантских
грузовиков, грохотавших во мгле сырой и ветреной ночи.
А между тем, меньше чем в шести вершках от меня и моей
пылающей жизни находилась дымчатая Лолита! После долгого периода
неподвижного бодрствования я снова стал добираться до нее
щупальцами, и на этот раз скрип матраца не разбудил ее. Мне
удалось пододвинуть мою тяжкую, алчущую плоть так близко, что я
почуял на щеке, словно теплое дыхание, ауру ее обнаженного
плеча. Туг она приподнялась, охнула, затараторила с бредовой
быстротой что-то о лодках, дернула простыню и впала обратно в
свое темное, цветущее, молодое бесчувствие. Она заметалась в
этом обильном потоке сна, и одна голая рука, недавно коричневая,
теперь лунная, с размаху легла через мое лицо. Был миг, когда я
держал пленницу, но она высвободилась из моих едва наметившихся
объятий, причем сделала это не сознательно, не резко, не с
какой-либо личной неприязнью, а просто - с
безотносительно-жалобным бормотанием ребенка, требующего
полагающегося ему покоя. И все вернулось в прежнее состояние:
Лолита, повернутая изогнутым хребтом к Гумберту; Гумберт,
подложивший под голову руку и терзающийся вожделением и изжогой.
Последняя принудила меня пойти в ванную за глотком воды:
для меня это лучшее лекарство, не считая, быть может, молока с
редисками; и когда я снова вступил в диковинную,
бледно-полосатую темницу, где Лолитины старые и новые одежды
расположились в различных зачарованных положениях, на разных
частях как бы плавучей мебели, моя невозможная дочь подняла
голову и отчетливыми тоном объявила, что тоже хочет пить.
Теневою рукой она взяла у меня упругий и холодный бумажный
стаканчик и, направив на его край длинные свои ресницы, залпом
выпила содержимое; после чего младенческим движением,
исполненным большей прелести, чем сладострастнейшая ласка,
маленькая Лолита вытерла губы о мое плечо. Она откинулась на
свою подушку (мою я изъял, пока она пила) и немедленно опять
заснула.
Я не посмел предложить ей вторую порцию снотворного, да и
не расставался еще с надеждой, что первая в конце концов упрочит
ее сон. Я все подступал к ней, готовый к любому огорчению; знал,
что лучше ждать, но ждать был не в силах. Моя подушка пахла ее
волосами. Я пододвигался к моей мерцающей голубке,
останавливаясь и втягиваясь всякий раз, что она, казалось,
шевелилась или собиралась шевельнуться. Ветерок из Страны Чудес
уже стал влиять на мои мысли; они казались выделенными курсивом,
как если бы поверхность, отражавшы их, зыблилась от этого
призрачного дуновения. Временами мое сознание не в ту сторону
загибалось, мое ползком перемещавшееся тело попадало в сферу сна
и опять из него выползало; а раза два я ловил себя на том, что
невольно начинаю издавать меланхоличный храп. Туман нежности
обволакивал горы тоски. Иногда мне сдавалось, что зачарованная
добыча готова на полпути встретить зачарованного ловца; что ее
бедро добровольно подвигается ко мне сквозь сыпучий песок
далекого, баснословного побережья; но эта дымка с ямочкой вдруг
вздрагивала, и я понимал, что Лолита дальше от меня, чем
когда-либо.
Я тут задерживаюсь так долго на содроганиях и подкрадываниях
той давно минувшей ночи, потому что намерен доказать, что я
никогда не был и никогда не мог быть брутальным мерзавцем.
Нежная мечтательная область, по которой я брел, была наследием
поэтов, а не притоном разбойников. Кабы я добрался до цели, мой
восторг был бы весь нега: он бы свелся к внутреннему сгоранию,
влажный жар которого она едва бы ощутила, даже если бы не спала.
Однако я еще надеялся, что ее постепенно охватит такое полное
оцепенение, что мне удастся насладиться не только одним
мерцанием ее наготы. Так, между пробными приближениями и
смешением чувств, преображавшим ее то в глазчатое собрание
лунных бликов, то в пушистый, цветущий куст, мне снилось, что я
не сплю, снилось, что таюсь в засаде.
Настало некоторое затишье перед утром в бессонной Жизни
гостиницы. Затем, около четырех, коридорный клозет хлынул
каскадом и стукнула дверь. В самом начале Шестого часа начал
доходить в нескольких, так сказать, Выпусках звучный монолог,
происходивший на каком-то внутреннем дворе или на автомобильной
стоянке. Это, собственно был не монолог, ибо говоривший
останавливался каждые несколько секунд для того, чтобы выслушать
подразумеваемого собеседника, чей голос не достигал Меня,
вследствие чего никакого настоящего смысла нельзя было извлечь
из слышимой половины беседы. Ее будничные интонации, однако,
расчистили путь рассвету, и комната уже наполнилась
сиренево-серой мутью, когда несколько трудолюбивых уборных стали
действовать одна за другой и гремящий, воющий лифт стал ходить
вверх и вниз; несколько минут я уныло дремал, и Шарлотта была
русалкой в зеленоватом водоеме, и где-то в коридоре рано
вставший пастор кому-то сказал сочным голосом: "с добрым
утречком!", - и птицы возились в листве, и вот - Лолита зевнула.
Девственно-холодные госпожи присяжные! Я полагал, что
пройдут месяцы, если не годы, прежде чем я посмею открыться
маленькой Долорес Гейз; но к шести часам она совсем проснулась,
а уже в четверть седьмого стала в прямом смысле моей любовницей.
Я сейчас вам скажу что-то очень странное: это она меня
совратила.
Услышав ее первый утренний зевок, я изобразил спящего,
красивым профилем обращенного к ней. По правде сказать, я
совершенно не знал, как быть. Не возмутится ли она, найдя меня
рядом, а не на запасной койке? Что она сделает - заберет одежду
и запрется в ванной? Потребует, чтобы ее немедленно отвезли в
Рамздэль? В больницу к матери? Обратно в лагерь? Но моя
Лолиточка была резвой девчонкой, и когда она издала тот
сдавленный смешок, который я так любил, я понял, что она до
этого созерцала меня играющими глазами. Она скатилась на мою
сторону, и ее теплые русые кудри пришлись на мою правую ключицу.
Я довольно бездарно имитировал пробуждение. Сперва мы лежали
тихо. Я тихо гладил ее по волосам, и мы тихо целовались. Меня
привело в какое-то блаженное смущение то, что ее поцелуй
отличался несколько комическими утонченностями в смысле
трепетания пытливого жала, из чего я заключил, что ее
натренировала в раннем возрасте какаянибудь маленькая лесбиянка.
Таким изощрениям никакой Чарли не мог ее научить! Как бы желая
|
