 |
 |
Лолита
Автор "Владимир Набоков"
Размер 748009 Байт
Страница 29 из 61
|
 |
свою мечту об ухаживании и замужестве из общения с отцом. Но что
именно хочет сказать эта бодрая книжка словом "общение", какое
такое "общение" рекомендует она? Опять цитирую: "Среди
сицилийцев половые сношения между отцом и дочерью принимаются,
как нечто естественное, и на девочку, участвующую в этих
сношениях, не глядит с порицанием социальный строй, к которому
она принадлежит". Я высоко уважаю сицилийцев, - это великолепные
атлеты, великолепные музыканты, великолепные, честнейшие люди,
Лолита, и великолепные любовники. Но обойдемся без отступлений.
Еще на днях мы с тобой читали в газете какую-то белиберду о
каком-то нарушителе нравственности, который признался, что
преступил закон, проведенный Манном, и перевез прехорошенькую
девятилетнюю девочку из штата в штат с безнравственной целью -
не знаю, что он под этим подразумевал. Долорес, душка моя! Тебе
не девять, а скоро тринадцать, и я бы не советовал тебе видеть в
себе маленькую белую рабыню, а, кроме того, я не могу одобрить
этот самый Mfnn Act, хотя бы потому, что он поддается скверному
каламбуру, если принять имя почтенного члена конгресса за эпитет
"мужской": так мстят боги семантики мещанам с туго застегнутыми
гульфиками. Я твой отец, и я говорю человеческим языком, и я
люблю тебя."
"И наконец, давай посмотрим, что получится, если ты,
малолеточка, обвиненная в совращении взрослого под кровом
добропорядочной гостиницы, обратилась бы в полицию с жалобой на
то, что я тебя умыкнул и изнасиловал. Предположим, что тебе
поверят. Малолетняя, позволившая совершеннолетнему познать ее
телесно, подвергает свою жертву обвинению в "формальном
изнасиловании" или в "содомском грехе второй степени", в
зависимости от метода; и максимальны за это кара - десять лет
заключения. Итак, я сажусь в тюрьму. Хорошо-с. Сажусь в тюрьму
до 1957 года. Но что тогда происходит с тобой, моя сиротка? О,
разумеется, твое положение лучше моего. Ты попадаешь под опеку
Департамента Общественного Призрения - что, конечно, звучит
довольно уныло. Отличная суровая надзирательница, вроде мисс
Фален, но менее уступчивая и непьющая, заберет твой губной
карандашик и наряды. Никаких больше гулянок! Не знаю, слыхала ли
ты про законы, относящиеся к зависимым, заброшенным,
неисправимым и преступным детям? Пока я буду томиться за
решеткой, тебе, счастливому, заброшенному и так далее ребенку,
предложен будет выбор между несколькими обиталищами, в общем
довольно между собой схожими; дисциплинарную школу,
исправительное заведение, приют для беспризорных подростков или
одно из тех превосходных убежищ для несовершеннолетних
нравонарушителей, где девочки вяжут всякие вещи и распевают
гимны, и получают оладьи на прогорклом сале по воскресеньям.
Туда-то ты попадешь, Лолита: моя Лолита, эта Лолита, покинет
своего Катулла, чтобы жить там с другими свихнувшимися детьми.
Попросту говоря, если нас с тобой поймают, тебя проанализируют и
заинтернируют, котенок мой, c'est tout. Ты будешь жить, моя
Лолита будет жить (поди сюда, мой коричневый розан) с тридцатью
девятью другими дурочками в грязном дортуаре (нет, пожалуйста,
позволь мне...), под надзором уродливых ведьм. Вот положение,
вот выбор. Не находишь ли ты, что, при данных обстоятельствах,
Долорес Гейз должна оставаться верной своему старому папану?"
Вдалбливая все это, я успешно терроризировал Лолиточку,
которая, невзирая на некоторую нахальную живость ухваток и
внезапные проявления остроумия, была далеко не столь блестящей
девчонкой, как можно было заключить по ее "умственному
коэффициенту", выработанному ее наставниками. Но если мне
удалось установить, как основу то, что и тайну и вину мы должны
с ней делить, мне гораздо труднее было поддерживать в ней
хорошее настроение. Ежеутренней моей задачей в течение целого
года странствий было изобретение какой-нибудь предстоявшей ей
приманки - определенной цели во времени и пространстве - которую
она могла бы предвкушать, дабы дожить до ночи. Иначе, костяк ее
дня, лишенный формирующего и поддерживающего назначения, оседал
и разваливался. Поставленная цель могла быть чем угодно - маяком
в Виргинии, пещерой в Арканзасе, переделанной в кафэ, коллекцией
револьверов и скрипок где-нибудь в Оклахоме, точным
воспроизведением Лурдского Грота в Луизиане, или убогими
фотографиями времен процветания рудокопного дела, собранными в
Колорадском музее - все равно чем, но эта цель должна была
стоять перед нами, как неподвижная звезда, даже если я и знал
наперед, что когда мы доберемся до нее, Лолита притворится, что
ее сейчас вырвет от отвращения.
Пустив в ход географию Соединенных Штатов, я часами
старался создать в угоду ей впечатление, что мы живем "полной
жизнью", что катимся по направлению к некоему необыкновенному
удовольствию. Никогда не видал я таких гладких, покладистых
дорог, как те, что теперь лучами расходились впереди нас по
лоскутному одеялу сорока восьми штатов. Мы алчно поглощали эти
бесконечные Шоссе; в упоенном молчании мы скользили по их
черному, бальному лоску. Лолита не только была равнодушна к
природе, но возмущенно сопротивлялась моим попыткам обратить ее
внимание на ту или другую прелестную подробность ландшафта,
ценить который я сам научился только после продолжительного
общения с красотой, всегда присутствовавшей, всегда дышавшей по
обе стороны нашего недостойного пути. Благодаря забавному
сочетанию художественных представлений, виды северо-американской
низменности казались мне сначала похожими в общих чертах на
нечто из прошлого, узнаваемое мной с улыбкой удивления, а именно
на те раскрашенные клеенки, некогда ввозившиеся из Америки,
которые вешались над умывальниками в среднеевропейских детских и
по вечерам чаровали сонного ребенка зелеными деревенскими
видами, запечатленными на них - матово-кудрявой рощей, амбаром,
стадом, ручьем, мутной белизной каких-то неясно цветущих
плодовых садов и, пожалуй, еще изгородью, сложенной из камней,
или гуашевыми холмами. Постепенно, однако, встречаемые теперь
прообразы этих элементарных аркадий становились все страннее на
глаз по мере укрепления моего нового знакомства с ними. За
обработанной равниной, за игрушечными кровлями медлила поволока
никому ненужной красоты там, где садилось солнце в платиновом
мареве, и теплый оттенок, напоминавший очищенный персик,
расходился по верхнему краю плоского сизого облака, сливающегося
с далекой романтической дымкой. Иногда рисовалась на горизонте
череда широко расставленных деревьев, или знойный безветренный
полдень мрел над засаженной клевером пустыней, и облака Клода
Лоррэна были вписаны в отдаленнейшую, туманнейшум лазурь, причем
одна только их кучевая часть ясно вылеплялась на неопределенном
и как бы обморочном фоне. А не то нависал вдали суровый небосвод
кисти Эль Греко, чреватый чернильными ливнями, и виднелся
мельком фермер с затылком мумии, а за ним тянулись полоски
ртутью блестевшей воды между полосками резко-зеленой кукурузы, и
все это сочетание раскрывалось веером - гдето в Канзасе.
Там и сям, в просторе равнин, исполинские деревья
подступали к нам, чтобы сбиться в подобострастные купы при шоссе
и снабдить обрывками гуманитарной тени пикниковые столы, которые
стояли на бурой почве, испещренной солнечными бликами,
сплющенными картонными чашками, древесными крьиатками и
выброшенными палочками от мороженного. Моя небрезгливая Лолита
охотно пользовалась придорожными уборными - ее пленяли их
надписи: "Парни" - "Девки(TM), "Иван да Марья" "Он" и "Она", и
даже "Адам" и "Ева"; и, пока она там пребывала, я терялся в
поэтическом сне, созерцая добросовестную красочность бензиновых
приспособлений, выделявшуюся на чудной зелени дубов, или
какой-нибудь дальний холм, который выкарабкивался, покрытый
рубцами, но все еще неприрученный, из дебрей агрикультуры,
старавшихся им завладеть.
По ночам высокие грузовики, усыпанные разноцветными огнями,
как страшные и гигантские рождественские елки, поднимались из
мрака и громыхали мимо нашего запоздалого седанчика. И снова, на
другой день над нами таяла выцветшая от жары лазурь
малонаселенного неба, и Лолита требовала прохладительного
напитка; ее щеки энергично вдавались внутрь, над соломинкой, и
когда мы возвращались в машину, температура там была адская;
перед нами дорога переливчато блестела; далеко впереди встречный
автомобиль менял, как мираж, очерк в посверке, отражающем его, и
как будто повисал на мгновение, по-старинному квадратный и
лобастый, в мерцании зноя. И по мере того, как мы продвигались
все дальше на запад, появлялись в степи пучки полыни,
"сейджбраш" (как назвал ее гаражист) и мы видели загадочные
очертания столообразных холмов, за которыми следовали красные
курганы в кляксах можжевельника, и затем настоящая горная гряда,
бланжевого оттенка, переходящего в голубой, а из голубого в
неизъяснимый, и вот пустыня встретила нас ровным и мощным
ветром, да летящим песком, да серым терновником, да гнусными
клочками бумаги, имитирующими бледные цветы среди шипов на
мучимых ветром блеклых стеблях вдоль всего шоссе, посреди
которого иногда стояли простодушные коровы, оцепеневшие в
странном положении (хвост налево, белые ресницы направо),
противоречившем всем человеческим правилам дорожного движения.
Мой адвокат советует мне дать отчетливое и прямолинейное
описание нашего маршрута, и теперь я, кажется, достиг точки, где
не могу избежать сей докуки. Грубо говоря, в течение того
сумасшедшего года (с августа 1947-го до августа 1948-го года)
наш путь начался с разных извилин и завитков в Новой Англии;
затем зазмеился в южном направлении, так и сяк, к океану и от
океана; глубоко окунулся в се qu'on appelle "Dixieland"; не
дошел до Флориды (оттого что там были в это время Джон и Джоана
Фарло); повернул на запад; зигзагами прошел через хлопковые и
кукурузные зоны (боюсь, милый Клэренс, что выходит не так уж
ясно, но я ничего не записывал, и теперь для проверки памяти у
меня остался в распоржкении только до ужаса изуродованный
путеводитель в трех томиках - сущий символ моего истерзанного
прошлого); пересек по двум разным перевалам Скалистые Горы;
закрутился по южным пустыням, где мы зимовали; докатился до
Тихого Океана; поворотил на север сквозь бледный сиреневый пух
калифорнийского мирта, цветущего по лесным обочинам; почти дошел
до канадской границы; и затем потянулся опять на восток, через
солончаки, иссеченные яругами, через равнины в хлебах, назад к
грандиозно развитому земледелию (где мы сделали крюк, чтобы
миновать, несмотря на визгливые возражения Лолиточки, родной
город Лолиточки, в кукурузно-угольно-свиноводческом районе); и,
наконец, вернулся под крыло Востока, пунктирчиком кончившись в
университетском городке Бердслей.
2
Просматривая следующие страницы, читатель должен считаться
не только с общим маршрутом, намеченным выше, с его
многочисченными побочными заездами, туристическими тупиками,
вторичными кругами и прихотливыми отклонениями, но также с тем
фактом, что, далеко не будучи беспечной partie de plaisir, наше
путешествие представляло собой крутое, тугое, телеологическое
изветвление, чья единственная raison d'etre (эти французские
клише показательны) сводилась к тому, чтобы держать мою спутницу
в приличном расположении духа от поцелуя до поцелуя.
Перелистываю мой потрепанный путеводитель и смутно вижу
опять тот парк Магнолий в южном штате, обошедшийся мне в четыре
доллара, который, судя по объявлению, следовало посетить по трем
причинам: раз - потому что Джон Галсворти (посредственный, давно
окаменевший писатель) провозгласил этот парк прекраснейшим в
мире; два - потому что Бэдекер в 1900-ом году его отметил
звездочкой; и три - потому что... о читатель, о мой читатель,
угадай!.. потому что дети (и не была ли моя Лолита, чорт подери,
дитятей?) "пройдут, полные благоговения, с сияющими от умиления
глазами, через это предвкушение Рая, впивая красоту, могущую
наложить отпечаток на всю их жизнь". "Не на мою", мрачно
заметила Лолита и уселась на скамейку с воскресным приложением
|
