 |
 |
Лолита
Автор "Владимир Набоков"
Размер 748009 Байт
Страница 47 из 61
|
 |
только хотелось узнать где она, я вce равно не мог купаться
из-за ужасного состояния моего сердца, но кому какое было дело,
и вот она играла с собакой, а я стоял тут же, в халате, и уже не
звал ee; но вдруг чтo-то в узоре ее движений поразило меня...
она кидалась туда-сюда в своих ацтеково-красных плавках и
бюстгальтерчике, и было что-то восторженное, чуть ли не безумное
в ее резвлении, далеко превосходившее простое веселие. Даже
собака казалась означенной ее преувеличенным ликованием. Я
поглядел кругом и тихо положил руку на грудь. Бирюзовый бассейн
за террасой уже бы не там, а у меня в грудной клетке, и мои
органы плавали в нем, как плавают человеческие испражнения в
голубой морской воде вдоль набережной в Ницце. Один из
купальщиков отошел от бассейна и, наполовину скрытый павлиньей
тенью листвы, замер, держась за концы полотенца, накинутого на
него, и янтарным взглядом следя за Лолитой. Так он стоял,
закамуфлированный светотенью, искаженный ягуаровыми бликами и
замаскированный собственной наготой; влажные черные волосы -
вернее, остатки волос - прилипли к его круглому черепу, усики
над красной губой казались мокрой кляксой, шерсть на груди
ширилась двукрылым трофеем, пульсировал пуп, яркие брызги
стекали по косматым ляжкам, тесные, мокрые черные купальные
трусики чуть не лопались от здоровой силы там, где выпуклым
очерком обозначалась чудовищная мошна, круто подтянутая кверху и
толстым щитом находившая на запрокинутую снасть сатира. И пока я
глядел на его круглое, орехово-коричневое лицо, меня осенило,
что ведь узнал-то я его по отражению в нем образа моей дочери, -
это была та же гримаса блаженства, но только превратившаяся в
нечто уродливое в переводе на мужеский лад. А кроме того, мне
было ясно, что девочка, моя девочка, зная, что он смотрит на
нее, наслаждается его похотливым взглядом и напоказ для него
скачет и веселится, - мерзкая, обожаемая потаскушка! Кинувшись
за мячом и не поймав его, она Повалилась на спину, бешено
работая в воздухе неприличными, молодыми ногами; со своего места
я почуял мускус 'ее возбуждения; и туг, окаменев от священного
отвращения, я увидел, как мужчина прикрыл глаза, обнажил ровные,
противно-маленькие зубы и прислонился к дереву, в листве
которого целая стая пятнистых приапов исходила дрожью. Тотчас
после этого произошла необыкновенная метаморфоза. Он уже был не
сатир, а мой чрезвычайно добродушный и глупый швейцарский дядя -
тот Густав Трапп, не раз упомянутый мной, который, бывало,
пытался нейтрализовать запой (хлестал пиво, смешанное с молоком,
свинюга) тем, что заправским штангистом поднимал тяжести,
шатаясь и крякая, на берегу озера, в старомодном купальном
костюме, лихо спущенном с одного плеча. Теперешний Трапп заметил
меня издали и, растирая затылок натянутым между руками
полотенцем, с притворной беспечностью удалился по направлению к
бассейну. И, как если бы погасло озарявшее ее игру солнце,
Лолита притихла и медленно встала с земли, игнорируя мячик,
который терьер удобно положил перед ней. Кто может сказать,
какие глубокие обиды мы наносим собаке тем, что прекращаем
возню! Я начал говорить что-то, но вдруг сел на траву с
совершенно невероятной болью в груди, и меня вырвало потоком
каких-то бурых и зеленых веществ, которых, насколько мне
помнилось, я не ел.
Я увидел глаза Лолиты: их взгляд мне показался скорее
расчетливым, чем испуганным. Я услышал, как она сказала доброй
даме, подошедшей к нам, что с ее папой приключился "какой-то
припадок". Затем я долгое время лежал на шезлонге и опорожнял
рюмочку за рюмочкой. Уже на другое утро я почувствовал себя
достаточно окрепшим, чтобы продолжать путешествие (чему доктора,
лечившие меня впоследствии, не могли поверить).
22
Двухкомнатный коттедж, вперед задержанный нами, под знаком
Серебряной Шпоры, в Эльфинстоне (не дай Бог никому услышать их
стон), оказался принадлежащим к лакированной, смугло-сосновой,
избяной породе, которая так нравилась Лолите в дни нашей первой
беззаботной поездки. Ах, все теперь изменилось... Я говорю не о
Траппе или Траппах... В конце концов... ну, сами понимаете... В
конце концов, господа, становилось достаточно ясно, что все эти
идентичные детективы в призматически-меняющихся автомобилях были
порождением моей мании преследования, повторными видениями,
основанными на совпадениях и случайном сходстве. Soyons
logiques, кукарекала и петушилась галльская часть моего
рассудка, прогоняя всякую мысль, что какой-нибудь очарованный
Лолитой коммивояжер или гангстер из кинокомедии и его
приспешники травят меня, надувают меня и разными другими
уморительными способами пользуются моим странным положением
перед законом. Помнится, я что-то напевал, заглушая панику. Мне
даже удалось выработать теорию, объясняющую подложный вызов из
"Бурдолея"... Но если я мог не думать о Траппе, как я не думал о
недавних своих конвульсиях на газоне в Чампионе, я никак не мог
поладить с другой мукой: знать, что Лолита так близка и вместе с
тем так горестно недостижима, и так любить ее, так любить как
раз накануне новой эры, когда по моим волховским исчислениям она
бы должна была перестать быть нимфеткой, перестать терзать
меня...
В Эльфинстоне судьба подготовила мне добавочную, гнусную и
совершенно лишнюю заботу. Моя девочка была какая-то скучная и
неразговорчивая в течение последнего перегона - двести миль по
горам, неоскверненным ни дымчато-серыми ищейками, ни
зигзагообразно снующими гаерами. Она едва взглянула на
знаменитую, странного вида, великолепно алеющую скалу, ту самую,
которая выступом нависала над горами и послужила трамплином для
прыжка в нирвану темпераментной актрисе. Город был недавно
отстроен, или перестроен, посреди плоской долины на высоте семи
тысяч футов над уровнем моря; мне хотелось, чтобы он скоро
надоел Лолите; тогда мы покатили бы в Южную Калифорнию,
направляясь к мексиканской границе, к баснословным заливам, к
сагуаровым пустыням и фата-морганам. Хозе Лизачовендоа, в
известном романе Меримэ, собирался увезти свою Кармен в Etats-
Unis. Я представил себе мексиканское теннисное состязание, в
котором Долорес Гейз и разные хорошенькие девочки-чемпионки из
Калифорнии участвовали бы, сверкая передо мной. Добрососедские
турнэ на этом улыбчивом уровне стирают различие между паспортом
и спортом.- Почему думалось мне, что мы будем счастливы за
границей? Перемена обстановки - традиционное заблуждение, на
которое возлагают надежды обреченная любовь и неизлечимы
чахотка?
Фамилия хозяйки мотеля произносилась так же, как Гейз (но
писалась иначе). Эта бодрая, нарумяненная вдова с кирпичным
лицом и голубыми глазами спросила, не швейцарец ли я часом?
Сестрица у нее вышла за лыжного инструктора родом из Швейцарии.
Я ответил утвердительно, добавив, что моя дочь наполовину
ирландка. Я расписался. Миссис Гейз дала мне ключ с искрящейся
улыбкой и, продолжая искриться, показала, где поставить машину.
Лолита выползла из нее и зябко повела плечами: лучезарный
вечерний воздух был действительно прохладноват. Войдя в коттедж,
она села на стул у раскладного стола, опустила голову на руку и
сказала, что чувствует себя ужасно. Притворяется, подумал я,
притворяется, верно, чтобы избежать моих ласк; меня сжигала
страсть, но бедняжка принялась очень как-то нудно хныкать, когда
я полез к ней. Лолита больна! Лолита умирает! Она вся горела. Я
поставил ей градусник, в ротик, затем посмотрел формулу
записанную, к счастью, у меня в книжечке, и когда я наконец
перевел бессмысленную для меня цифру с Фаренгейтовской шкалы на
близкую мне с детства стоградусную, оказалось, что у нее сорок и
две десятых, чем по крайней мере объяснилось ее состояние. Я
знал, что у истеричных нимфочек температура поднимается до
фантастических градусов, - даже выше той точки, при которой
обыкновенные люди умирают; и я бы ограничился тем, что дал бы ей
глоток горяченького глинтвейна, да две аспиринки, да губами
впитал бы жарок без остатка, ежели бы по тщательном осмотре
прелестный отросток в глубине мягкого неба, один из главных
кораллов ее тела, не оказался совершенно огненной окраски. Я
раздел девочку. Дыхание у нее было горько-сладким. Ее коричневая
роза на вкус отзывалась кровью. Ее трясло с головы до ног. Когда
она пожаловалась, что не может повернуть голову от боли в шее, я
как всякий американский родитель, подумал о полиомиелите. Бросив
всякую надежду на половые сношения, я закутал ребенка в
шотландский плед и понес в автомобиль. Добрая Миссис Гейз между
тем позвонила местному врачу. "Вам повеэло, что это случилось
именно тут", сказала она, ибо не только доктор Блю считался
светилом во всем районе, но Эльфинстоновский госпиталь был
оборудован в самом новейшем духе, несмотря на ограниченную
вместительность. Словно меня преследовал лесной царь, как в Г
тевском "Короле Эльфов" (но на сей раз любитель не мальчиков, а
девочек), я с ней поскакал прямо в слепящий закат, пробивавшийся
со стороны низменности. Моим проводником была маленькая старушю
вроде портативной ведьмы (может быть, одна из кузин Erlkonig'a),
которую мне одолжила миссис Гейз и которой я больше никогда в
жизни не видал. Я не люблю вас, доктор Блю, а почему вас не
люблю, я сам не знаю, доктор Блю. Не сомневаюсь, что его
ученость значительно уступала его репутации. Он уверил меня, что
у нее "вирусная инфекция", и, когда я упомянул о ее недавней
инфлуэнце, сухо сказал, что это другой микроб и что у него уже
сорок таких пациентов на руках (все это звучит, конечно, как
"горячка" старых беллетристов). Я подумал, не сказать ли этак со
смешком, на всякий случай (мало ли что они там могут
высмотреть), что не так давно моя пятнадцатилетняя дочь
потерпела маленькую аварию, неудачно перелезая через острый
частокол вместе с молодым приятелем; но сознавая, что я
совершенно пьян, я решил отложить это сообщение до более
благоприятного времени. Долорес продолжала расти: неулыбающейся
блондинке-секретарше, паршивой суке, я сказал, что моей дочери
"в общем, шестнадцать". Пока я не смотрел, девочку мою утащили у
меня! Тщетно я настаивал, чтобы мне позволили провести ночь на
мате (с надписью "Добро пожаловать") в одном из чуланов их
проклятой больницы. Я бегал вверх и вниз по конструктивистским
лестницам, пытаясь добраться до моей душеньки, которую надо было
предупредить, чтобы она не болтала, особенно если у нее голова в
тумане, как у всех нас. В какой-то момент я здорово нагрубил
очень молоденькой и очень наглой сестре с гипертрофией зада и
агатовыми глазами - баскского (кс-кс, киска!) происхождения, как
я узнал впоследствии: отец ее был одним из тех пастухов, которых
ввозят сюда для тренировки овчарок. Наконец я возвратился к
запаркованному автомобилю и не знаю, сколько часов просидел в
нем, скорчившись в темноте, оглушенный непривычным одиночеством,
глядя с разинутым ртом то на тускло освещенный, весьма
коробчатый и плоско-кровельный госпиталь, стоявший как бы на
карачках посреди своего муравчатого квадрата, то на дымную
россыпь звезд и серебристо-зубристые горные высоты, где об эту
пору отец Марии, одинокий Жозеф Лор, мечтал о ночлегах в
Олороне, Лагоре, Роласе - или совращал овцу. Благоуханные бредни
такого рода всегда служили мне утешением в минуты особого
душевного напряжения, и только когда я почувствовал, что,
невзирая на частое прикладывание к фляжке, дрожу от холода
бессонной ночи, решил я поехать обратно в мотель.
Проводница-ведьма исчезла, а дорогу я плохо знал. Широкие
гравийные улицы пересекали так и сяк призрачные прямоугольники.
Я смутно различил нечто вроде силуэта виселицы, но это наверное
был просто гимнастический прибор на школьном дворе; а в другом
квартале, похожем на пустошь, вырос передо мной в куполообразной
тиши бледный храм какой-то местной секты. Наконец я выехал на
шоссе и вскоре завидел неоновый знак Серебряной Шпоры с
аметистовой надписью "Все Занято", вокруг которой маячили
миллионы мотельных мотылей, называемых "мельниками" - не то от
"мелькать", не то из-за мучнистого оттенка на свету; и когда,
около трех утра, после одного из тех несвоевременных горячих
|
