 |
 |
Лолита
Автор "Владимир Набоков"
Размер 748009 Байт
Страница 53 из 61
|
 |
никогда не сочинит того бессмертного музыкального произведения,
которое так резко противоречило бы посредственным симфониям, к
которым он нас приучил. Игрек никогда не совершит убийства. Ни
при каких обстоятельствах Зет нас не предаст. У нас все это
распределено по графам, и чем реже мы видаемся с данным лицом,
тем приятнее убеждаться, при всяком упоминании о нем, в том, как
послушно он подчиняется нашему представлению о нем. Всякое
отклонение от выработанных нами судеб кажется нам не только
ненормальным, но и нечестным. Мы бы предпочли никогда прежде не
знать соседа - отставного торговца сосисками, - если бы
оказалось, что он только что выпустил сборник стихов, не
превзойденных никем в этом веке.
Говорю все это, чтобы объяснить, как сбило меня с толку
истерическое письмо от Джона Фарло. Я знал о смерти его жены, -
но я, конечно, ожидал, что безутешный вдовец останется до конца
жизни тем скучноватым, Чопорным и положительным человеком, каким
он всегда был. Теперь он мне писал, что после короткого
пребывания в Соединенных Штатах он вернулся в Южную Америку и
решил передать все дела, которыми он управлял в Рамздэле, одному
из тамошних адвокатов, Джеку Виндмюллеру, общему нашему
знакомому. Особенно он казалось рад был освободиться от
"Гейзовских компликаций". Он только что женился на испанке. Его
вес увеличился на тридцать фунтов с тех пор, как он бросил
курить. Совсем молоденькая жена была лыжной чемпионкой. Они
собирались провести медовый месяц в Индии. Так как он
намеревался посвятить себя, как он выражался, "интенсивному
производству семейных единиц", он не мог уж находить время,
чтобы заниматься моими делами, которые он считал "очень
странными и довольно раздражительными". От каких-то людей,
любящих всюду совать нос - и образовавших, по-видимому, целый
комитет с этой целью, - он получил сообщение о том, что
местожительство маленькой Долли Гейз окружено тайной, а что сам
я живу "с известной в некоторых кругах разводкой" в Южной
Калифорнии. Отец его жены был граф и крупный богач. Семья,
нанимавшая в продолжение последних пяти лет Гейзовский дом,
теперь желала его купить. Он советовал мне предъявить пропавшую
девочку немедленно. Он сломал себе ногу. К письму был приложен
цветной снимок Джона, еще целого, и смуглой брюнеточки в белой
шерсти. Они сладко улыбались друг дружке среди синих снегов
Чили.
Помню, как я вошел к себе в квартиру и вслух подумал: что
же, теперь по крайней мере мы выследим - как вдруг второе письмо
заговорило со мной деловитым голоском:
Дорогой Папа,
Как поживаешь? Я замужем. Я жду ребенка. Думаю, что он
будет огромный. Думаю, что он поспеет как раз к Рождеству. Мне
тяжело писать это письмо. Я схожу с ума, оттого что нам не на
что разделаться с долгами и выбраться отсюда. Дику обещана
чудная служба в Аляске, по его очень узкой специальности в
механике, вот все, что я знаю об этом, но перспективы просто
замечательные. Прошу прощения, что не даю домашнего адреса, но я
боюсь, что ты все еще страшно сердишься на меня, а Дик не должен
ничего знать. Ну и городок тут. Не видать кретинов из-за копоти.
Пожалуйста, пришли нам чек, папа. Мы бы обошлись тремя- или
четырьмястами, или даже меньше, за любую сумму спасибо, ты мог
бы, например, продать мои старые вещи, потому что, как только
доедем до Аляски, деньжата так и посыплются. Напиши мне,
пожалуйста. Я узнала много печали и лишений.
Твоя ожидающая,
Долли (Миссис Ричард Ф.Скиллер).
28
Я опять находился в пути, опять сидел за рулем старого
синего седана, опять был один. Когда я читал письмо, когда
боролся с исполинской мукой, которую оно во мне возбуждало, Рита
еще спала мертвым сном. Я взглянул на нее: она улыбалась во сне.
Поцеловал ее в мокрый лоб и навсегда покинул: на днях бедняжка
хотела меня навестить тут, но я не принимаю выходцев с того (для
вас "этого") света. Нежную прощальную записку я прилепил
пластырем к ее пупочку - иначе она, пожалуй, не нашла бы ее.
Я написал "один"? Нет, не совсем. При мне состоял черный
дружок, и, как только я нашел уединенное место, я без трепета
отрепетировал насильственную смерть мистера Ричарда Ф. Скиллера.
В багажном отделении автомобиля - неиссякаемом в смысле сокровищ
- я нашел свой самый старый и самый грязный свитер, и его-то я
повесил на сук, в безответной роще, куда меня привела лесная
дорога, отделившаяся от шоссе. Выполнение приговора было
подпорчено каким-то затором в действии гашетки. Мало мне
понятный предмет у меня в руке, вероятно, нуждался в смазке, но
я не хотел терять время. Обратно в автомобиль пошел серый
мертвый свитер с добавочными дырками в разных местах; и, снова
зарядив теплого еще дружка, я продолжал путешествие.
Письмо было от сентября 18, 1952 года, и адрес, который
она давала, был "До востребования, Коулмонт" (не в Виргинии, и
не в Пенсильвании, и не в Теннесси - и вообще не "Коулмонт" - я
все замаскировал, моя любовь). Выяснилось, что это торговый
городишко в восьмистах милях на юг от Нью-Йорка. Я решил было
ехать без остановки, но не дотянул и на заре заехал отдохнуть в
мотель недалеко от Коулмонта. Я был уверен почему-то, что этот
Скиллер в свое время торговал подержанными автомобилями и, может
быть, тогда познакомился с моей Лолитой, когда подвез ее в
окрестностях Бердслея - в тот день, например, когда у нее
лопнула шина по дороге на урок музыки; впоследствии он, видимо,
попал в какую-то беду. Труп казненного свитера, лежавший на
заднем сидении, все норовил - как бы я ни располагал его складки
- обнаружить разные очертания, относившиеся к ТраппуСкиллеру, к
вульгарности и похабной добротности его тела, и, с целью
нейтрализовать его грубый и порочный вкус, я решил привести себя
в особенно изящный вид - проснулся с этой мыслью и успел
придавить стерженек будильника, не дав ему взорваться в
наставленный час. Затем со строгой и романтической тщательностью
человека, собирающегося на дуэль, я проверил, в порядке ли
бумаги, выкупался, надушился, побрил лицо и грудь, выбрал
шелковую рубашку и чистые подштанники, натянул прозрачно-темные
носки и поздравил себя с тем, что захватил в сундуке кое-какие
весьма щегольские вещи - например, замшевый жилет с
перламутровыми пуговицами и бледный кашемировый галстук.
Мне не удалось, увы, удержать в себе завтрак, но я отнесся
хладнокровно к этой пустяковой беде, вытер рот батистовым
платочком, вынутым из рукава, по английской моде, и с глыбой
синего льда вместо сердца, таблеткой на языке и увесистой
смертью в заднем кармане ловко вступил в телефонную будку в
Коулмонте (Ах-ах-ах, произнесла складная дверца) и набрал номер
единственного Скиллера в потрепанной книжке: Скиллер, Поль,
Мебель. Хриплый Поль ответил, что Ричард существует, что это его
племянник, а живет он - сейчас посмотрю - Улица Киллера, номер
десять (все это, конечно, первые попавшиеся псевдонимы).
Ах-ах-ах, проговорила дверца.
Номер десять по Киллеровской улице оказался запущенным
многоквартирным домом. Я проинтервьюировал нескольких унылых
стариков и двух длинноволосых, розово-русых, невероятно грязных
нимфеточек. (Признаюсь, что поглядывал, довольно рассеянно,
просто так, - намечая легко одетую девочку, которую бы мог
прижать к себе на минуту, когда покончу с убийством и все станет
все равно, и никаких запретов уже не будет). Да, действительно,
Дик Скиллер жил тут одно время, но съехал, когда женился. Никто
не мог дать мне его новый адрес. "Может, в лавке знают", сказал
низкий голос из дыры в панели (что-то там чинили) около того
места, где я случайно остановился, разговаривая с двумя
туманными старухами и скользя взглядом по тонким голым рукам их
босоногих внучек. Я попал не в ту лавку, и осторожный седой негр
покачал отрицательно головой, даже до того как я спросил
что-либо. Перейдя улицу, я вошел в мизерный лабаз, и там
вызванный по моей просьбе покупателем дух женщины громко ответил
из подвальной бездны (повторившей тему мужского духа в панельной
дыре): "Улица Гунтера, последний дом".
Улица Гунтера находилась очень далеко, на совсем уже
безнадежной окраине, в мире высоких мусорных куч и глубоких
канав, червивых огородиков и кривых лачуг, серой мороси и
красной глины, да каких-то фабричных труб, дымившихся в
отдалении. Я остановился у "последнего дома" - сколоченной из
досок лачуги, за которой, в стороне от дороги, виднелось еще
две-три таких же хижины и широкий пустырь, весь в поблеклых
сорняках. Из-за домишки доносился стук молотка, и несколько
минут я сидел в своей старой машине, сам старый и непрочный, в
конце своего долгого пути, у серой цели, finis, друзья, finis,
злодеи. Было около двух часов дня. Пульс был то сорок, то сто.
Мелкий дождь шелестел об капот Икара. Пистолет переместился в
правый карман штанов. Лохматая дворняга с мокрой от грязи
шерстью, висящей с брюха, вышла из-за дома, остановилась в
недоумении и затем принялась благодушно гуф-гуфкать на меня,
жмурясь и дергая вверх нос; перестала, погуляла кругом да около,
да разок опять гуфнула.
29
Я вышел из автомобиля и захлопнул за собой дверцу. Как
прозаично, как прямолинейно прозвучал этот хлопок в пустоте
бессолнечного дня! "Гуф", почел нужным комментировать пес. Я
нажал на кнопку звонка; его вибрация прошла по всему моему
составу. Personne: никого. Je resonne, repersonne: звоню вновь,
никовновь. Откуда, из каких глубин этот вздор-повтор? "Гуф",
вставила собака. Порывистое приближение, шаркание и шум (гуф)
распахнувшейся двери.
Выросла дюйма на два. Очки в розоватой оправе. Поновому
высоко зачесанные волосы, новые уши. Как просто! Этот миг, эта
смерть - все, что я вызывал в воображении свыше трех лет, все
вдруг оказалось простым и сухим, как щепка. Она была откровенно
и неимоверно брюхата. Лицо ее как будто уменьшилось (всего
прошло две секунды, но хочу им придать столько деревянной
продолжительности, сколько жизнь может выдержать); побледнели
веснушки, впали щеки; обнаженные руки и голени угратили весь
свой загар, так что стали заметны на них волоски; она была в
коричневом бумажном платье без рукавов и войлочных шлепанцах.
"Господи!" выдохнула она после паузы, со всей полнотой
изумления и радушия.
Не вынимая кулака из кармана, я каркнул: "Муж дома?"
Убить ее, как некоторые ожидали, я, конечно, не мог. Я,
видите ли, любил ее. Это была любовь с первого взгляда, с
последнего взгляда, с извечного взгляда.
"Входи", сказала она с веселой силой. Прижавшись к
расщепливающемуся мертвому дереву двери, Долли Скиллер
попыталась, поскольку могла, распластаться (причем даже
приподнялась на цыпочки), чтобы дать мне пройти, и мгновение так
стояла, распятая, глядя вниз, улыбаясь порогу, со впалыми щеками
и округлыми скулами, с белыми, как разбавленное молоко, руками,
вытянутыми по дереву. Я прошел, не задев выпуклости ее ребенка.
Знакомое тепло Долли - с легкой примесью кухни. У меня зубы
стучали, как у остолопа. "0 нет, ты останешься снаружи" (к
собаке). Она затворила дверь и последовала за мной и за своим
брюхом в бедную, кукольного образца, комнату.
"Дик вон там", сказала она, указывая невидимой теннисной
ракетой и приглашая меня пропутешествовать взглядом через эту
комнату, служившую и гостиной и спальней, а затем через кухоньку
и сквозь пройму задней двери к тому месту, где, видимый в
довольно примитивной перспективе, черноволосый молодой
незнакомец в рабочем комбинезоне (казнь его я немедленно
отменил) стоял спиной ко мне на лесенке, что-то приколачивая к
|
