 |
 |
Лолита
Автор "Владимир Набоков"
Размер 748009 Байт
Страница 54 из 61
|
 |
лачуге соседа, более мясистого, чем он, парня (но с одной только
рукой), который смотрел на него снизу.
Эту картину в раме дальней двери она объяснила
извинительным вздохом ("мужчины, мол, любят строить") и
спросила, позвать ли мужа.
Нет.
Стоя посреди слегка наклонного пола и производя маленькие
вопросительные звуки, она проделала знакомые явайские жесты
кистями рук и пальцами, предлагая мне этой схемой шутливой
учтивости выбрать между качалкой и диваном (их постелью в ночные
часы). Говорю "знакомые", ибо однажды она пригласила меня с
таким же "танцем рук" в бердслейскую нашу гостиную, когда
происходила там ее вечеринка. Мы оба присели на диван.
Любопытно: хотя в сущности ее красота увяла, мне стало ясно
только теперь - в этот безнадежно поздний час жизненного дня -
как она похожа - как всегда была похожа - на рыжеватую Венеру
Боттичелли - тот же мягкий нос, та же дымчатая прелесть. В
глубине кармана мои пальцы тихонько выпустили, только чуточку
подтолкнув его поглубже в платок, в котором он ютился, мой
неупотребленный кольт.
"Это не тот, который мне нужен", сказал я.
Расплывчатое выражение радушия ушло из ее глаз. Ее лоб
наморщился, как в старые, горькие дни:
"Какой - тот?"
"Где он? Живо!"
"Слушай", сказала она, склонив набок голову и тряся ею в таком
положении: "Слушай, ты не будешь начинать все это снова".
"Очень даже буду", сказал я, и в продолжение минуты (как ни
странно, это оказалось единственной благостной, приемлемой
минутой за все наше свидание) мы смотрели друг на дружку,
ощетинившись, словно она все еще была моя.
Как умная девочка, она первая овладела собой.
Из ее последующих слов выяснилось, что Дик ничего не знал
обо всей этой истории. Он думал, что она моя дочь. Он думал, что
она родилась в знатной семье и убежала из дому ради того, чтобы
мыть посуду в трактире. Он всему верил. Зачем осложнять и так
трудное положение, зачем разгребать всю эту грязь?
Я возразил, что ей полагается быть благоразумной,
полагается быть очень благоразумной девочкой (с этаким голым
барабаном под тонкой коричневой материей), ибо, если она
рассчитывает на помощь, которую я собирался оказать, то должна
понять, что мне нужно знать все.
"Ну-ка, пожалуйста: его имя!"
Как - она думала, что я давно угадал...
Это было такое (тут она улыбнулась лукаво и грустно)
сенсационное имя, что я просто никогда не поверю. Она сама едва
может поверить.
- Имя его, моя осенняя нимфа.
Ах, это было уже так не важно. Лучше оставить этот
разговор.
Не хочу ли курить?
- Нет. Его имя.
Покачала головой чрезвычайно решительно. Считала, что уже
поздно устраивать скандал - и что все равно я никогда не поверю
невероятному, невероятнейшему. -
Я встал, говоря, что мне пора, привет мужу, приятно было
повидать ее.
Сказала, что я напрасно настаиваю - никогда она его не
назовет... но что с другой стороны... в конце концов...
"Ты действительно хочешь знать, кто это был? Так вот, это
был - ".
И тихонько, конфиденциально, высоко подняв узкие брови и
выпятив запекшиеся губы, она с легкой иронией, но не без
нежности, и как бы издавая приглушенный свист, произнесла имя,
которое проницательный читатель давно уже угадал.
Уотерпруф, сказала Шарлотта. Почему ничтожное воспоминание
о летнем дне на озере мелькнуло у меня в памяти? Я тоже давно
угадал это имя, но только подсознательно, не отдавая себе в этом
отчета. Теперь я не испытал ни боли, ни удивления. Спокойно
произошло слияние, все попало на свое место, и получился, как на
составной картине-загадке, тот узор ветвей, который я постепенно
складывал с самого начала моей повести с таким расчетом, чтобы в
нужный момент упал созревший плод; да, с определенным и порочным
расчетом (она еще говорила, но я не слушал, погруженный в
золотой покой) выразить свой золотой и чудовищный покой через то
логическое удовлетворение, которое мой самый недружелюбный
читатель должен теперь испытать.
Она, как я сказал, все еще говорила. Я наконец включился в
ее свободно полившуюся речь. Он, оказывается, был единственный
мужчина, которого она безумно любила. Позволь - а Дик? Ах, Дик -
чудный, полное супружеское счастье и все такое, но она не это
имела в виду. А я - я был, конечно, не в счет?
Некоторое время она смотрела на меня, будто только сейчас
осознав неслыханный и, пожалуй, довольно нудный, сложный и
никому не нужный факт, что сидевший рядом с ней сорокалетний,
чуждый всему, худой, нарядный, хрупкий, слабого здоровья
джентльмен в бархатном пиджаке когда-то знал и боготворил каждую
пору, каждый зачаточный волосок ее детского тела. В ее
бледно-серых глазах, за раскосыми стеклами незнакомых очков, наш
беднекький роман был на мгновение отражен, взвешен и отвергнут,
как скучный вечер в гостях, как в пасмурный день пикник, на
который явились только самые неинтересные люди, как надоевшее
упражнение, как корка засохшей грязи, приставшей к ее детству.
Я только-только успел судорожным движеньем убрать колено
из радиуса действия схематического тычка - одного из ее
новоприобретенных жестов.
Попросила меня не говорить глупостей. Что прошло, то
прошло. Признавала, что в общем я был хорошим отцом, - отдавая
мне долг хоть в этом. Продолжай, Долли Скиллер.
Знал ли я, например, что он был знаком с ее матерью? Что
он даже считался давним другом семьи? Что он приезжал к своему
дяде в Рамздэль - ах, очень давно - и выступал с лекцией в клубе
у мамы, и вдруг загреб ее и потащил ее, Долли, за голую руку к
себе на колени в присутствии всех этих дам, и расцеловал ее, а
ей было всего десять лет, и она очень на него рассердилась? Знал
ли я, что он заметил меня и ее в той гостинице каких-то
охотников, где он писал ту самую пьесу - да "зачарованных", -
которую она репетировала в Бердслее два года спустя? Что он ей
говорил невозможные вещи внизу в холле? Знал ли я, что - Ах, это
было так гадко с ее стороны запутать меня и заставить поверить,
что Клэр пожилая дама - родственница его, что ли, или бывшая
подруга жизни - и, батюшки, как легко было попасться, когда
газета в Уэйсе напечатала его портрет!
В Брайсландской газете портрета не было. В самом деле,
очень забавно.
- Да (продолжала она), жизнь - серия комических номеров.
Если бы романист описал судьбу Долли, никто бы ему не поверил.
Тут донеслись бодрые, домашние звуки со стороны кухни, в
которую Дик и Билль ввалились в поисках пива. В открытую дверь
они увидели гостя, и Дик вошел в комнату.
"Дик, это мой папа!" крикнула Долли звонким, напряженным
голосом, показавшимся мне совершенно диким, и новым, и
радостным, и старым, и грустным, ибо молодой человек, ветеран
далекой войны, был почти совершенно глух.
Морского цвета глаза, черный ежик, румяные щеки, небритый
подбородок. Мы обменялись рукопожатием. Дискретный Билль, -
который, видимо, гордился тем, что мог творить чудеса одной
рукой, - принес открытые им жестянки пива. Хотел отретироваться.
Преувеличенная вежливость пролетария. Его заставили остаться.
Семейная картина на рекламе пива. В сущности и я и Скиллеры
предпочитали компанию. Я пересел в нервно заходившую качалку.
Жадно жуя, беременная Долли угощала меня алтейными лепешками,
арахисовыми орешками и картофельным хворостом. Мужчины
поглядывали на ее хрупкого, зябкого, миниатюрного,
старосветского, моложавого, но болезненного отца в бархатном
пиджаке и бежевом жилете: быть может, виконт.
У них создалось впечатление, что я приехал к ним на
несколько дней, и Дик, сильно морща лоб, что означало
напряженную работу мысли, предложил, что Долли и он могут спать
на кухне, разложив там запасной матрац. Я легонько помахал рукой
и объяснил Долли (которы передала это дальше посредством особого
раската голоса), что я просто заехал на часок по дороге в
Лектобург, где меня ожидают друзья и поклонники. Туг мы заметили
кровь на одном из немногих больших пальцев, оставшихся у Билля
(оказавшегося довольно неудачливым чудотворцем). Как было
женственно, никогда раньше мной не виданное в таком преломлении,
теневое раздвоение ее бледных грудей, наметившееся в разрезе
платья, когда она склонилась над рукой калеки! Она повела его
чиниться на кухню (ванной не было). В продолжение трех-четырех
малых вечностей, которые прямо-таки набухали от искусственного
тепла взаимных чувств, Дик и я оставались одни. Он сидел на
стуле, потирая передние конечности и продолжая морщить лоб; у
меня явилось праздное желание выжать угри на его потном носу
моими длинными блестящими когтями. Мне понравились его хорошие
грустные глаза и очень белые зубы. Менее привлекателен был его
громадный, волосатый кадык. Почему они не бреются чаще, эти
молодые ядреные парни? Он и его Долли имели безудержные половые
сношения на этом диване по крайней мере сто восемьдесят раз с
тех пор, как она зачала. А до того - как давно они знали друг
друга? Странно - никакого недоброго чувства я к нему не
испытывал; ничего, кроме страдания и отвращения. Он теперь тер
нос. Я не сомневался, что когда он наконец откроет рот, то
скажет (слегка тряся головой из стороны в сторону): "Эх,
девчонка у вас первый сорт, мистер Гейз. Это уж верно. И матерью
она тоже будет первосортной". Бедняга открыл рот - и отхлебнул
пива. Это ему придало уверенности, и он продолжал пить
маленькими глотками до пены у рта. Он был, сказала она, чудный.
Он в ладони свои заключал ее флорентийские грудки. Ногти у него
были черные и подломанные, но фаланги и суставы запястья,
сильная, изящная кисть были гораздо, гораздо благороднее, чем у
меня. Я слишком много терзал человеческих жертв моими бедными
искривленными руками, чтобы гордиться ими: французские фразы,
крупные костяшки дорсетского крестьянина, приплюснутые пальцы
австрийского портного - вот вам Гумберт Гумберт.
Ладно. Если он хочет молчать, я могу молчать тоже. Вообще
говоря, не мешало бы мне отдохнуть в этой притихшей, до смерти
испуганной качалке, до того как отправиться искать логовище
зверя: там оттяну крайнюю плоть пистолета и упьюсь оргазмом
спускового крючка - я всегда был верным последователем венского
шамана. Но постепенно меня стала разбирать жалость к бедному
Дику, которому, каким-то ужасным, почти гипнотическим способом я
мешал произнести единственное замечание, которое он мог
придумать ("Девчонка у вас первый сорт...").
"Итак", сказал я, "вы собираетесь в Канаду?"
На кухне Долли смеялась чему-то сказанному или
совершенному Биллем.
"Итак", заорал я, "вы собираетесь в Канаду? То есть, не в
Канаду", заорал я опять. "Хочу сказать - в Аляску".
Он обхватил ладонями стакан и, с мудрым видом кивая,
ответил: "Что же, я так полагаю, что он поранил себя острым
краем. Руку-то он потерял в Италии".
Дивные миндали в лиловато-розовом цвету. Оторванная
сюрреалистическая рука, повисшая в их пуантилистическом кармине,
с маленькой цветочницей, нататуированной на тыльной стороне
кисти. Долли и подклеенный Билль появились снова. Я мельком
подумал, что ее двусмысленная красота, ее коричневым оттененная
бледность, вероятно, возбуждают калеку. Дик, облегченно
осклабясь, встал со стула. Он полагал, что Биллю и ему пора
вернуться к работе над проволоками. Он полагал, что у мистера
Гейза и Долли есть много о чем покалякать. Он полагал, что еще
|
