 |
 |
Лолита
Автор "Владимир Набоков"
Размер 748009 Байт
Страница 7 из 61
|
 |
предупреждения, голубая морская волна вздулась у меня под
сердцем, и с камышового коврика на веранде, из круга солнца,
полуголая, на коленях, поворачиваясь на коленях ко мне, моя
ривьерская любовь внимательно на меня глянула поверх темных
очков.
Это было то же дитя - те же тонкие, медового оттенка плечи,
та же шелковистая, гибкая, обнаженная спина, та же русая шапка
волос. Черный в белую горошинку платок, повязанный вокруг ее
торса, скрывал от моих постаревших горилловых глаз - но не от
взора молодой памяти - полуразвитую грудь, которую) я так ласкал
в тот бессмертный день. И как если бы я был сказочной нянькой
маленькой принцессы (потерявшейся, украденной,найденной, одетой
в цыганские лохмотья, сквозь которые ее нагота улыбается королю
и ее гончим), я узнал темно-коричневое родимое пятнышко у нее на
боку. Со священным ужасом и упоением (король рыдает от радости,
трубы трубят, нянька пьяна) я снова увидел прелестный впалый
живот, где мои на юг направлявшиеся губы мимоходом остановились,
и эти мальчишеские бедра, на которых я целовал зубчатый
отпечаток от пояска трусиков - в тот безумный, бессмертный день
у Розовых Скал. Четверть века с тех пор прожитая мной сузилась,
образовала трепещущее острие и исчезла.
Необыкновенно трудно мне выразить с требуемой силой этот
взрыв, эту дрожь, этот толчок страстного узнавания. В тот
солнцем пронизанный миг, за который мой взгляд успел оползти
коленопреклоненную девочку (моргавшую поверх строгих темных
очков - о, маленький Herr Doktor, которому было суждено вылечить
меня ото всех болей), пока я шел мимо нее под личиной зрелости
(в образе статного мужественного красавца, героя экрана),
пустота моей души успела вобрать все подробности ее яркой
прелести и сравнить их с чертами моей умершей невесты. Позже,
разумеется, она, эта nova, эта Лолита, моя Лолита, должна была
полностью затмить свой прототип. Я только стремлюсь подчеркнуть,
что откровение на американской веранде было только следствием
того "княжества у моря" в моем страдальческом отрочестве. Все,
что произошло между этими двумя событиями, сводилось к череде
слепых исканий и заблуждений и ложных зачатков радости. Все, что
было общего между этими двумя существами, делало их единым для
меня.
У меня, впрочем, никаких нет иллюзий. Мои судьи усмотрят в
вышесказанном лишь кривлянья сумасшедшего, попросту любящего le
fruit vert. В конце концов, мне это совершенно все равно. Знаю
только, что пока Гейзиха и я спускались по ступеням в затаивший
дыхание сад, колени у меня были, как отржкение колен в зыбкой
воде, а губы были как песок.
"Это была моя Ло", произнесла она, "а вот мои лилии".
"Да", сказал я, "да. Они дивные, дивные, дивные".
11
Экспонат номер два - записная книжечка в черном переплете из
искусственной кожи, с тисненым золотым годом (1947) лесенкой в
верхнем левом углу. Описываю это аккуратное изделие фирмы Бланк,
Бланктон, Массач., как если бы оно вправду лежало передо мной.
На самом же деле, оно было уничтожено пять лет тому назад, и то,
что мы ныне рассматриваем (благодаря любезности Мнемозины,
запечатлевшей его) - только мгновенное воплощение, щуплый
выпадыш из гнезда Феникса.
Отчетливость, с которой помню свой дневник, объясняется тем,
что писал я его дважды. Сначала я пользовался блокнотом большого
формата, на отрывных листах которого я делал карандашные заметки
со многими подчистками и поправками; все это с некоторыми
сокращениями я переписал мельчайшим и самым бесовским из своих
почерков в черную книжечку.
Тридцатое число мая официально объявлено Днем Постным в
Нью-Гампшире, но в Каролинах, например, это не так. В 1947 году
в этот день из-за поветрия так называемой "желудочной инфлюэнцы"
рамздэльская городская управа уже закрыла на лето свои школы.
Незадолго до того я въехал в Гейзовский дом, и дневничок, с
которым я теперь собираюсь познакомить читателя (вроде того как
шпион передает наизусть содержание им проглоченного донесения),
покрывает большую часть июня. Мои замечания насчет погоды
читатель может проверить в номерах местной газеты за 1947 год.
Четверг. Очень жарко. С удобного наблюдательного пункта (из
окна ванной комнаты) увидел как Долорес снимает белье с веревки
в яблочно-зеленом свете по ту сторону дома. Вышел, как бы
прогуливаясь. Она была в клетчатой рубашке, синих ковбойских
панталонах и полотняных тапочках. Каждым своим движением среди
круглых солнечных бликов она дотрагивалась до самой тайной и
чувствительной струны моей низменной плоти. Немного погодя села
около меня на нижнюю ступень заднего крыльца и принялась
подбирать мелкие камешки, лежавшие на земле между ее ступнями -
острые, острые камешки, - и в придачу к ним крученый осколок
молочной бутылки, похожий на губу огрызающегося животного, и
кидать ими в валявшуюся поблизости жестянку. Дзинк. Второй раз
не можешь, не можешь - что за дикая пытка - не можешь попасть
второй раз. Дзинк. Чудесная кожа, и нежная и загорелая, ни
малейшего изъяна. Мороженое с сиропом вызывает сыпь: слишком
обильное выделение из сальных желез, питающих фолликулы кожи,
ведет к раздражению, а последнее открывает путь заразе. Но у
нимфеток, хоть они и наедаются до отвала всякой жирной пищей,
прыщиков не бывает. Боже, какая пытка - этот атласистый отлив за
виском, переходящий в ярко русые волосы! А эта косточка,
вздрагивающая сбоку у запыленной лодыжки...
"Дочка мистера Мак-Ку? Дженни Мак-Ку? Ах - ужасная уродина! И
подлая. И хромая. Чуть не умерла от полиомиелита".
Дзинк. Блестящая штриховка волосков вдоль руки ниже локтя.
Когда она встала, чтобы внести в дом белье, я издали проследил
обожающим взглядом выцветшую сзади голубизну ее закаченных
штанов. Из середины поляны г-жа Гейз, вооруженная кодаком,
преспокойно выросла, как фальшивое дерево факира, и после
некоторых светотехнических хлопот - грустный взгляд вверх,
довольный взгляд вниз - позволила себе снять сидящего на
ступеньке смущенного Humbert le Bel.
Пятница. Видел, как она шла куда-то с Розой, темноволосой
подругой. Почему меня так чудовищно волнует детская - ведь
попросту же детская - ее походка? Разберемся в этом. Чуть
туповато ставимые носки. Какая-то разболтанность, продленная до
конца шага в движении ног пониже колен. Едва намеченное
пошаркивание. И все это бесконечно молодо, бесконечно распутно.
Гумберта Гумберта, кроме того, глубоко потрясает жаргон малютки
и ее резкий высокий голос. Несколько позже слышал, как она
палила в Розу грубоватым вздором через забор. Все это отзывалось
во мне дребезжащим восходящим ритмом. Пауза. "А теперь мне пора,
детка".
Суббота. (Возможно, что в этом месте кое-что автором
подправлено.) Знаю, что писать этот дневник - безумие, но мне он
доставляет странное пронзительное удовольствие; да и кто же -
кроме любящей жены - мог бы расшифровать мой микроскопический
почерк? Позвольте же мне объявить со всхлипом, что нынче моя Л.
принимала солнечную ванну на открытой веранде, но, увы, мать и
какие-то другие дамы все время витали поблизости. Конечно, я мог
бы расположиться там в качалке и делать вид, что читаю. Но я
решил остаться у себя, опасаясь, как бы ужасная, сумасшедшая,
смехотворная и жалкая лихорадка, сотрясавшая меня, не помешала
мне придать своему появлению какое-либо подобие беззаботности.
Воскресенье. Зыбь жары все еще с нами; благодатнейшая неделя!
На этот раз я занял стратегическое положение, с толстой
воскресной газетой и новой трубкой в верандовой качалке,
заблаговременно. Увы, она пришла вместе с матерью. Они были в
черных купальных костюмах, состоящих из двух частей и таких же
новеньких, как моя трубка. Моя душенька, моя голубка на минуту
остановилась подле меня - ей хотелось получить страницы
юмористического отдела, - и от нее веяло почти тем же что от
другой, ривьерской, только интенсивнее, с примесью чего-то
шероховатого - то был знойный душок, от которого немедленно
пришла в движение моя мужская сила; но она уже выдернула из меня
лакомую часть газеты и отступила к своему половичку рядом с
тюленеобразной маменькой. Там моя красота улеглась ничком, являя
мне, несметным очам, широко разверстым у меня в зрячей крови,
свои приподнятые лопатки, и персиковый пушок вдоль вогнутого
позвоночника, и выпуклости обтянутых черным узких ягодиц, и
пляжную изнанку отроческих ляжек. Третьеклассница молча
наслаждалась зелено-красно-синими сериями рисунков. Более
прелестной нимфетки никогда не снилось зелено-красно-синему
Приапу. С высохшими губами, сквозь разноцветные слои света глядя
на нее, собирая в фокус свое вожделение и чуть покачиваясь под
прикрытием газеты, я знал, что если как следует сосредоточусь на
этом восприятии, то немедленно достигну высшей точки моего
нищенского блаженства. Как хищник предпочитает шевелящуюся
добычу застывшей, я хотел, однако, чтобы это убогое торжество
совпало с одним из разнообразных движений, которые читавшая
девочка изредка делала, почесывая себе хребет и показывая чуть
подтушеванную подмышку, но толстая Гейз вдруг все испортила тем,
что повернулась ко мне и попросила дать ей закурить, после чего
завела никчемный разговор о шарлатанском романе какого-то
популярного пройдохи.
Понедельник. Delectatio morosa.
"Я провожу томительные дни
В хандре и грусти..."
Мы (матушка Гейз, Долорес и я) должны были ехать после
завтрака на Очковое озеро и там купаться и валяться на песке; но
перламутровое утро выродилось в дождливый полдень, и Ло закатила
сцену.
Установлено, что средний возраст полового созревания у
девочек в Нью-Йорке и Чикаго - тринадцать лет и девять месяцев;
индивидуально же этот возраст колеблется между десятью (или
меньше) и семнадцатью. Маленькой Вирджинии еще не стукнуло
четырнадцать, когда ею овладел Эдгар. Он давал ей уроки алгебры.
Воображаю. Провели медовый месяц в Санкт-Петербурге на западном
побережье Флориды. "Мосье По-по", как один из учеников Гумберта
Гумберта в парижском лицее называл поэта Поэ.
У меня имеются все те черты, которые, по мнению экспертов по
сексуальным интересам детей, возбуждают ответный трепет у
девочек; чистая линия нижней челюсти, мускулистая кисть руки,
глубокий голос, широкие плечи. Кроме того, я, говорят, похож на
какого-то не то актера, не то гугнивца с гитарой, которым бредит
Ло.
Вторник. Дождик. Никаких озер (одни лужи). Маменька уехала за
покупками. Я знал, что Ло где-то близко. В результате скрытых
маневров я-набрел на нее в спальне матери. Оттягивала перед
зеркалом веко, стараясь отделаться от соринки, попавшей в левый
глаз. Клетчатое платьице. Хоть я и обожаю этот ее опьяняющий
каштановый запах, все же мне кажется, что ей бы следовало
кое-когда вымыть волосы. На мгновение мы оба заплавали в теплой
зелени зеркала, где отражалась вершина тополя вместе с нами и
небом. Подержал ее грубовато за плечи, затем ласково за виски и
повернул ее к свету.
"Оно вот здесь", сказала она, "я чувствую"...
"Швейцарская кокрестьянка кокончиком языка"...
"...Вылизала бы?"
"Имно. Попробать?"
"Конечно, попробуйте".
Нежно я провел трепещущим жалом по ее вращающемуся соленому
глазному яблоку.
"Вот здорово", сказала она, мигая, "все ушло".
"Теперь второй глаз".
"Глупый вы человек", начала она, "там ровно - ". Но тут она
заметила мои собранные в пучок приближающиеся губы и покладисто
|
