 |
 |
Машенька
Автор "Владимир Набоков"
Размер 180083 Байт
Страница 15 из 16
|
 |
лихо выкидывал ноги, все шибче, и наконец закружился на
согнутой ноге. Алферов, охмелевший вконец, благодушно
покачивался. Клара тревожно вглядывалась в потное, серое лицо
Подтягина, который сидел как-то боком на постели и время от
времени судорожно поводил головой.
-- Вам нехорошо, Антон Сергеич,-- зашептала она.-- Вам
нужно лечь, уже второй час...
...О, как это будет просто: завтра,-- нет, сегодня,-- он
увидит ее: только бы совсем надрызгался Алферов. Всего шесть
часов осталось. Сейчас она спит в вагоне, промахивают в темноте
телеграфные столбы, сосны, взбегающие скаты... Как стучат эти
скачущие юноши. Скоро ли они кончат плясать... Да, удивительно
просто... В действиях судьбы есть иногда нечто гениальное...
-- Да, я, пожалуй, пойду, прилягу,-- глухо сказал Подтягин
и, тяжело вздохнув, встал.
-- Куда же вы, идеал мужчины? Стойте... Побудьте еще
моментик,-- радостно забормотал Алферов. -- Пейте и молчите,--
обернулся к нему Ганин и быстро подошел к Подтягину.--
Обопритесь на меня, Антон Сергеевич.
Старик мутно глянул на него, сделал движение рукой, как
будто целился на муху, и вдруг с легким клекотом зашатался,
повалился вперед.
Ганин и Клара успели поддержать его, танцоры заметались
вокруг. Алферов, еле ворочая вязким языком, заблябал с пьяным
равнодушием: "Смотрите, смотрите, это он умирает".
-- Не вертитесь зря, Горноцветов,-- спокойно говорил
Ганин.-- Держите его голову, Колин,-- вот здесь... подоприте.
Нет, это моя рука,-- повыше. Да не глазейте на меня. Повыше,
говорю вам. Откройте дверь, Клара.
Втроем они понесли старика в его комнату. Алферов,
пошатываясь, вышел было за ними, потом вяло махнул рукой и сел
у стола. Дрожащей рукой налив себе водки, он вытащил из
жилетного кармана никелевые часы и положил их перед собой на
стол.
-- Три, четыре, пять, шесть, семь, восемь,-- повел он
пальцем по римским цифрам и замер, боком повернув голову, и
одним глазом следя за секундной стрелкой.
В коридоре тонко и взволнованно затявкала такса. Алферов
поморщился. -- Паршивый пес... Раздавить бы его. Погодя
немного, он вынул из другого кармана химический карандашик и
намазал лиловую черточку по стеклу над цифрой восемь.
-- Едет, едет, едет...-- думал он в такт тиканью. Он
пошарил глазами по столу, выбрал шоколадную конфету и тотчас же
выплюнул ее. Коричневый комок шлепнулся об стену.
-- Три, четыре, пять, семь,-- опять засчитал Алферов и с
блаженной мутной улыбкой подмигнул циферблату.
XVI
За окном ночь утихла. По широкой улице уже шагал,
постукивая палкой, сгорбленный старик в черной пелерине и,
кряхтя, нагибался, когда острие палки выбивало окурок. Изредка
проносился автомобиль, и еще реже, устало цокая подковами,
протряхивал ночной извозчик. Пьяный господин в котелке ожидал
на углу трамвая, хотя трамвай вот уже два часа как не ходил.
Несколько проституток разгуливали взад и вперед, позевывая и
болтая с подозрительными господами в поднятых воротниках
пальто. Одна из них окликнула Колина и Горноцветова, которые
чуть не бегом пронеслись мимо, но тотчас же отвернулась,
профессиональным взглядом окинув их бледные, женственные лица.
Танцоры взялись привести к Подтягину знакомого русского
доктора и действительно через полтора часа явились обратно в
сопровождении заспанного господина с бритым, неподвижным лицом.
Он пробыл полчаса и, несколько раз издав сосущий звук, как
будто у него была дырка в зубе, ушел.
Теперь в неосвещенной комнате было очень тихо. Стояла та
особая, тяжелая, глуховатая тишина, которая бывает, когда
несколько человек молча сидят вокруг больного. Уже начинало
светать, воздух в комнате как будто медленно линял,-- и профиль
Ганина, пристально глядевшего на кровать, казался высеченным из
бледно-голубого камня; у изножья, в кресле, смутно посиневшем в
волне рассвета, сидела Клара и смотрела туда же, ни на миг не
отводя едва блестевших глаз. Поодаль, на маленьком диванчике
рядышком уселись Горноцветов и Колин,-- и лица их были как два
бледных пятна.
Доктор уже спускался по лестнице за черной фигуркой г-жи
Дорн, которая, тихо бренча связкой ключей, просила прощенья за
то, что лифт испорчен. Добравшись до низу, она отперла тяжелую
дверь, и доктор, на ходу приподняв шляпу, вышел в синеватый
туман рассвета.
Старушка тщательно заперла дверь и, кутаясь в черную
вязаную шаль, пошла наверх. Свет на лестнице горел желтовато и
холодно. Тихо побренькивая ключами, она дошла до площадки. Свет
на лестнице потух.
В прихожей она встретила Ганина, который, осторожно
прикрывая дверь, выходил из комнаты Подтягина.
-- Доктор обещал утром вернуться,-- прошептала старушка.--
Как ему сейчас,-- легче? Ганин пожал плечом:
-- Не знаю. Кажется,-- нет. Его дыхание... звук такой...
страшно слушать.
Лидия Николаевна вздохнула и пугливо вошла в комнату.
Клара и оба танцора одинаковым движеньем обратили к ней бледно
блеснувшие глаза и опять тихо уставились на постель. Ветерок
толкнул раму полуоткрытого окна.
А Ганин прошел на носках по коридору и вернулся в номер,
где давеча была пирушка. Как он и предполагал, Алферов все еще
сидел у стола. Его лицо опухло и отливало серым лоском от смеси
рассвета и театрально убранной лампы; он клевал носом, изредка
отрыгивался; на часовом стеклышке перед ним блестела капля
водки, и в ней расплылся лиловатый след химического карандаша.
Оставалось около четырех часов.
Ганин сел подле него и долго глядел на его пьяную дремоту,
хмуря густые брови и подпирая кулаком висок, отчего слегка
оттягивалась кожа и глаз становился раскосым.
Алферов вдруг дернулся и медленно повернул к нему лицо.
-- Не пора ли вам ложиться, дорогой Алексей Иванович,--
отчетливо сказал Ганин.
-- Нет,-- с трудом выговорил Алферов и, подумав, словно
решал трудную задачу, повторил: -- нет...
Ганин выключил ненужный свет, вынул портсигар, закурил. От
холода бледной зари, от табачного дуновенья, Алферов как будто
слегка протрезвел.
Он помял ладонью лоб, огляделся и довольно твердой рукой
потянулся за бутылкой.
На полпути его рука остановилась, он закачал головой,
потом с вялой улыбкой обратился к Ганину: -- Не надо больше...
этого. Машенька приезжает. Погодя, он дернул Ганина за руку:
-- Э... вы... как вас зовут... Леб Лебович... слышите...
Машенька.
Ганин выпустил дым, пристально глянул Алферову в лицо,--
все вобрал сразу: полуоткрытый, мокрый рот, бородку цвета
навозца, мигающие водянистые глаза...
-- Леб Лебович, вы только послушайте,-- качнулся Алферов,
хватая его за плечо,-- вот я сейчас вдрызг, вдребезги, на
положении дров... Сами, черти, напоили... Нет,-- совсем не
то... Я вам о девочке рассказывал... -- Вам надо выспаться,
Алексей Иванович. -- Девочка, говорю, была. Нет, я не о жене...
вы не думайте... Жена моя чи-истая... А вот я сколько лет без
жены... Так вот, недавно,-- нет, давно... не помню когда...
девочка меня повела к себе... На лису похожая... Гадость
такая,-- а все-таки сладко... А сейчас Машенька приедет... Вы
понимаете, что это значит,-- вы понимаете или нет? Я вот --
вдрызг,-- не помню, что такое перпе... перпед...
перпендикуляр,-- а сейчас будет Машенька... Отчего это так
вышло? А? Я вас спрашиваю?! Эй, ты, большевик... Объясни-ка,
можешь?
Ганин легко оттолкнул его руку. Алферов, покачивая
головой, наклонился над столом, локоть его пополз, морща
скатерть, опрокидывая рюмки. Рюмки, блюдце, часы поползли на
пол...
-- Спать,-- сказал Ганин и сильным рывком поднял его на
ноги.
Алферов не сопротивлялся, но так качало его, что Ганин с
трудом направлял его шаги.
Очутившись в своей комнате, он широко и сонно ухмыльнулся,
медленно повалился на постель. Но внезапно ужас прошел у него
по лицу.
-- Будильник...-- забормотал он, приподнявшись,-- Леб,--
там, на столе, будильник... На половину восьмого поставь.
-- Ладно,-- сказал Ганин и стал поворачивать стрелку.
Поставил ее на десять часов, подумал и поставил на одиннадцать.
Когда он опять посмотрел на Алферова, тот уже крепко спал,
навзничь раскинувшись и странно выбросив одну руку.
Так в русских деревнях спят шатуны пьяные. Весь день сонно
сверкал зной, проплывали высокие возы, осыпая проселочную
дорогу сухими травинками,-- а бродяга буйствовал, приставал к
гулявшим дачницам, бил в гулкую грудь, называя себя сынком
генеральским, и наконец, шлепнув картузом оземь, ложился
поперек дороги, да так и лежал, пока мужик не слезет с воза.
Мужик оттаскивал его в сторонку и ехал дальше; и шатун, откинув
бледное лицо, лежал, как мертвец, на краю канавы,-- и зеленые
громады возов, колыхаясь и благоухая, плыли селом, сквозь
пятнистые тени млеющих лип.
Ганин, беззвучно поставив на стол будильник, долго стоял и
смотрел на спящего. Постояв, потренькав монетами в кармане
штанов, он повернулся и тихо вышел.
В темной ванной комнатке, рядом с кухней, сложены были в
углу под рогожей брикеты. В узком окошке стекло было разбито,
на стенах выступали желтые подтеки, над черной облупившейся
ванной криво сгибался металлический хлыст душа. Ганин разделся
донага и в продолжение нескольких минут расправлял руки и ноги
-- крепкие, белые. в синих жилках. Мышцы хрустели и
переливались. Грудь дышала ровно и глубоко. Он отвернул кран
душа и постоял под ледяным веерным потоком, от которого сладко
замирало в животе.
Одевшись, весь подернутый огненной щекоткой, он, стараясь
не шуметь, вытащил в прихожую свои чемоданы, поглядел на часы.
Было без десяти шесть.
Он бросил пальто и шляпу на чемоданы и тихо вошел' в номер
Подтягина.
Танцоры спали рядышком, на диванчике, прислонившись друг к
другу. Клара и Лидия Николаевна нагибались над стариком. Глаза
у него были закрыты, лицо, цвета высохшей глины, изредка
искажалось выражением муки. Было почти светло. Поезда с
заспанным грохотом пробирались сквозь дом.
Когда Ганин приблизился к изголовью, Подтягин открыл
глаза. На мгновенье в бездне, куда он все падал, его сердце
нашло шаткую опору. Ему захотелось сказать многое,-- что в
Париж он уже не попадет, что родины он и подавно не увидит, что
вся жизнь его была нелепа и бесплодна и что он не ведает,
почему он жил, почему умирает. Перевалив голову набок и окинув
Ганина растерянным взглядом, он пробормотал: "вот... без
паспорта",-- и судорожная улыбка прошла по его губам. Он снова
зажмурился, и снова бездна засосала его, боль клином впилась в
сердце,-- и воздух казался несказанным, недостижимым
блаженством.
Ганин, сильной белой рукой сжав грядку кровати, глядел
старику в лицо, и снова ему вспомнились те дрожащие теневые
двойники русских случайных статистов, тени, проданные за десять
марок штука и Бог весть где бегущие теперь в белом блеске
|
