 |
 |
Машенька
Автор "Владимир Набоков"
Размер 180083 Байт
Страница 9 из 16
|
 |
стволы сосен.
Машенька села у руля, он оттолкнулся багром и медленно
стал грести вдоль самого берега парка, где на воде черными
павлиньими глазами отражались густые ольхи, и порхало много
темно-синих стрекоз. Потом он повернул на середину реки, виляя
между парчевых островов тины, и Машенька, держа в одной руке
оба конца мокрой рулевой веревки, другую руку опускала в воду,
стараясь сорвать глянцевито-желтую головку кувшинки. Уключины
скрипели при каждом нажиме весел; он то откидывался, то
подавался вперед, и Машенька, сидевшая против него у руля, то
отдалялась, то приближалась в своей синей кофточке, раскрытой
на легкой, дышащей блузке.
На реке теперь отражался левый, красный, как терракота,
берег, сверху поросший елью да черемухой, в красной крутизне
вырезаны были имена и даты, а в одном месте кто-то, лет десять
тому назад, высек громадное скуластое лицо. Правый берег был
пологий, вереск лиловел между пятнистых берез. А потом, под
мостом, хлынула темная прохлада, сверху был тяжелый стук копыт
и колес, и когда опять лодка выплыла, солнце ослепило,
сверкнуло на концах весел, выхватило телегу с сеном, которая
как раз проезжала по низкому мосту, и зеленый скат, и над ним
белые колонны большой заколоченной усадьбы александровских
времен. А потом спустился к самой реке с обеих сторон темный
бор, и лодка с мягким шуршаньем въехала в камыши.
А дома ничего не знали, жизнь тянулась летняя, знакомая,
милая, едва затронутая далекой войной, шедшей уже целый год.
Старый, зеленовато-серый, деревянный дом, соединенный галереей
с флигелем, весело и спокойно глядел цветными глазами своих
двух стеклянных веранд на опушку парка и на оранжевый крендель
садовых тропинок, огибавших черноземную пестроту куртин. В
гостиной, где стояла белая мебель, и на скатерти стола,
расшитой розами, лежали мрамористые тома старых журналов,
желтый паркет выливался из наклонного зеркала в овальной раме,
и дагерротипы на стенах слушали, как оживало и звенело белое
пианино. Вечером высокий синий буфетчик в нитяных перчатках
выносил на веранду лампу под шелковым абажуром, и Ганин
возвращался домой пить чай, глотать холодные хлопья простокваши
на этой светлой веранде с камышовым ковром на полу и черными
лаврами вдоль каменных ступеней, ведущих в сад.
Он теперь ежедневно встречался с Машенькой, по той стороне
реки, где стояла на зеленом холму пустая белая усадьба, и был
другой парк, пошире и запущеннее, чем на мызе.
Перед этой чужой усадьбой, на высокой площадке над рекой,
стояли под липами скамьи и железный круглый стол, с дыркой
посередке для стока дождевой воды. Оттуда виден был далеко
внизу мост через тинистую излучину и шоссе, поднимавшееся в
Воскресенск. Эта площадка была их любимым местом.
И однажды, когда они встретились там в солнечный вечер
после бурного ливня, на садовом столе оказалась хулиганская
надпись. Деревенский озорник соединил их имена коротким, грубым
глаголом, безграмотно начав его с буквы "и". Надпись сделана
была химическим карандашом и слегка расплылась от дождя. Тут
же, на мокром столе, прилипли сучки, листики, меловые червячки
птичьих испражнений.
И так как стол принадлежал им, был святой, освященный их
встречами, то спокойно, молча они принялись стирать пучками
травы сырой, лиловый росчерк. И когда весь стол смешно
полиловел, и пальцы у Машеньки стали такими, как будто она
только что собирала чернику, Ганин, отвернувшись и прищуренными
глазами глядя внимательно на что-то желто-зеленое, текучее,
жаркое, что было в обыкновенное время липовой листвой, объявил
Машеньке, что давно любит ее.
Они так много целовались в эти первые дни их любви, что у
Машеньки распухали губы, и на шее, такой всегда горячей под
узлом косы, появлялись нежные подтеки. Она была удивительно
веселая, скорее смешливая, чем насмешливая. Любила песенки,
прибаутки всякие, словечки да стихи. Песенка у нее погостит
два-три дня и потом забудется, прилетит новая. Так, во время
самых первых свиданий она все повторяла, картаво и
проникновенно: "Скрутили Ванечке руки и ноги, долго томили Ваню
в остроге",-- и смеялась воркотливым, грудным смехом: "Вот
здорово-то!" Во рвах о ту пору зрела последняя,
водянисто-сладкая малина; она необыкновенно любила ее, да и
вообще постоянно что-нибудь сосала,-- стебелек, листик,
леденец. Ландриновские леденцы она носила просто в кармане,
слипшимися кусками, к которым прилипали шерстинки, сор. И духи
у нее были недорогие, сладкие, назывались "Тагор". Этот запах,
смешанный со свежестью осеннего парка, Ганин теперь старался
опять уловить, но, как известно, память воскрешает все, кроме
запахов, и зато ничто так полно не воскрешает прошлого, как
запах, когда-то связанный с ним. И Ганин на мгновенье отстал от
своего воспоминанья, подумал о том, как мог прожить столько лет
без мысли о Машеньке,-- и сразу опять нагнал ее: она бежала по
шуршащей темной тропинке, черный бант мелькал, как огромная
траурница,-- и Машенька вдруг остановилась, схватилась за его
плечо и, подняв ногу, принялась тереть запачкавшийся башмачок о
чулок другой ноги,-- повыше, под складками синей юбки.
Ганин уснул, лежа одетый на нераскрытой постели;
воспоминанье его расплылось и перешло в сновиденье. Это
сновиденье было необычайное, редчайшее, и он бы знал о чем око,
если бы на рассвете его не разбудил странный, словно громовой,
раскат. Он привстал, прислушался. Гром оказался непонятным
кряхтеньем и шорохом за дверью: кто-то тяжело скребся в нее;
ручка, едва блестевшая в тумане рассветного воздуха, вдруг
опустилась и вскочила опять, но дверь осталась закрытой, хотя и
не была заперта на ключ. Ганин, двигаясь беззвучно и с
удовольствием предвкушая приключенье, сполз с постели и, на
всякий случай сжав в кулак левую руку, правой сильно рванул
дверь.
К нему на плечо, с размаху, как громадная, мягкая кукла,
ничком пал человек. От неожиданности Ганин едва не ударил его,
но тотчас же почувствовал, что человек валится на него только
потому, что не в силах стоять. Он отодвинул его к стене и
нащупал свет,
Перед ним, опираясь головой о стену и ловя воздух
разинутым ртом, стоял старик Подтягин, босой, в длинной ночной
рубашке, распахнутой на седой груди. Глаза его, без пенсне,
обнаженные, слепые, не мигали, лицо было цвета сухой глины,
большой живот горой ходил под натянутым полотном рубашки.
Ганин сразу понял, что старика опять одолел сердечный
припадок. Он поддержал его, и Подтягин, тяжко передвигая сизые
ноги, добрался до кресла, рухнул в него, откинул серое, вдруг
вспотевшее лицо.
Ганин сунул в кувшин полотенце и прижал отяжелевшие мокрые
складки к голой груди старика. Ему казалось, что в этом
большом, напряженном теле могут сейчас с резким хрустом лопнуть
все кости.
И вдруг Подтягин передохнул, со свистом выпустил воздух.
Это был не просто вздох, а чудеснейшее наслажденье, от которого
сразу оживились его черты. Ганин, поощрительно улыбаясь, все
прижимал к его телу мокрое полотенце, потирал ему грудь, бока.
-- Лу... лучше,-- выдохнул старик.
-- Сидите совсем спокойно,-- сказал Ганин.-- Сейчас все
пройдет.
Подтягин дышал и мычал, шевеля крупными кривыми пальцами
босых ног. Ганин прикрыл его одеялом, дал ему выпить воды,
отворил пошире окно.
-- Не мог... дышать,-- с трудом проговорил Подтягин.-- Не
мог к вам войти... так ослаб. Один... -не хотел умирать.
-- Сидите смирно, Антон Сергеевич. Скоро день. Позовем
доктора.
Подтягин медленно потер лоб рукой, задышал ровнее. --
Миновало,-- сказал он.-- На время миновало. У меня все капли
вышли. Потому было так худо.
-- И капель купим. Хотите перебраться ко мне на постель?..
-- Нет... Я посижу и пойду к себе. Миновало. А завтра
утром...
-- Отложим до пятницы,-- сказал Ганин.-- Виза не убежит.
Подтягин облизал толстым, пупырчатым .языком засохшие
губы:
-- Меня в Париже давно ждут, Левушка. А у племянницы нет
денег выслать мне на дорогу. Эх-ма...
Ганин сел на подоконник (и мельком подумал: "Я так сидел
совсем недавно, .но где?" И вдруг вспомнил-- цветную глубину
беседки, белый откидной столик, дырку на носке).
-- Потушите, пожалуйста, свет, голубчик,-- попросил
Подтягин.-- Больно глазам.
В полутьме все показалось очень странным: и шум первых
поездов, и эта большая седая тень в кресле, и блеск пролитой
воды на полу. И все это было гораздо таинственнее и смутнее той
бессмертной действительности, которой жил Ганин.
IX
Утром Колин заваривал для Горноцветова чай. В этот четверг
Горноцветов должен был рано поехать за город, чтобы повидать
балерину, набиравшую труппу, и потому все в доме еще спали,
когда Колин, в необыкновенно грязном японском халатике и в
потрепанных ботинках на босу ногу, поплелся в кухню за
кипятком. Его круглое, неумное, очень русское лицо, со
вздернутым носом и синими томными глазами (сам он думал, что
похож на верленовского "полу-пьерро, полу-гаврош", было помято
и лоснилось, белокурые волосы, еще не причесанные на косой ряд,
падали поперек лба, свободные шнурки ботинок со звуком мелкого
дождя похлестывали об пол. Он по-женски надувал губы, возясь с
чайником, а потом стал что-то мурлыкать, тихо и сосредоточенно.
Гроноцветов кончал одеваться, завязывал бантиком пятнистый
галстук перед зеркалом, сердясь на прыщ, только что срезанный
при бритье и теперь сочащийся желтой кровью сквозь плотный слой
пудры. Лицо у него было темное, очень правильное, длинные
загнутые ресницы придавали его карим глазам ясное, невинное
выраженье, черные короткие волосы слегка курчавились, он
по-кучерски брил сзади шею и отпускал бачки, которые двумя
темными полосками загибались вдоль ушей. Был он, как и его
приятель, невысокого роста, очень тощий, с прекрасно развитыми
мускулами ног, но узенький в груди и в плечах.
Они подружились сравнительно недавно, танцевали в русском
кабаре где-то на Балканах и месяца два тому назад приехали в
Берлин в поисках театральной фортуны. Особый оттенок,
таинственная жеманность несколько отделяла их от остальных
пансионеров, но, говоря по совести, нельзя было порицать
голубиное счастье этой безобидной четы.
Колин, после ухода друга, оставшись один в неубранной
комнате, открыл прибор для отделки ногтей и, вполголоса
напевая, стал подрезывать себе заусенцы. Чрезмерной
чистоплотностью он не отличался, зато ногти держал в отменном
порядке.
В комнате тяжело пахло ориганом и потом; в мыльной воде
плавал пучок волос, выдернутых из гребешка. По стенам поднимали
ножку балетные снимки; на столе лежал большой раскрытый веер и
рядом с ним -- грязный крахмальный воротничок.
Колин, полюбовавшись на пунцоватый блеск вычищенных
ногтей, тщательно вымыл руки, натер лицо и шею туалетной водой,
душистой до тошноты, скинув халат, прошелся нагишом на пуантах,
подпрыгнул с быстрой ножною трелью, проворно оделся, напудрил
нос, подвел глаза и, застегнув на все пуговицы серое, в талию,
пальто, пошел прогуляться, ровным движеньем поднимая и опуская
конец щегольской тросточки.
Возвращаясь домой к обеду, он обогнал у парадной двери
Ганина, который только что покупал в аптеке лекарство для
|
