 |
что он едва не оговорился, - я, игемон, никогда в жизни не со-
бирался разрушать здание храма и никого не подговаривал на это
бессмысленное действие.
Удивление выразилось на лице секретаря, сгорбившегося над
низеньким столом и записывающего показания. Он поднял голову,
но тотчас же опять склонил ее к пергаменту.
- Множество разных людей стекается в этот город к празд-
нику. Бывают среди них маги, астрологи, предсказатели и убийцы,
- говорил монотонно прокуратор, - а попадаются и лгуны. Ты,
например, лгун. Записано ясно: подговаривал разрушить храм. Так
свидетельствуют люди.
- Эти добрые люди, - заговорил арестант и, торопливо при-
бавив:- игемон, - продолжал:- ничему не учились и все перепута-
ли, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта
будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он
неверно записывает за мной.
Наступило молчание. Теперь уже оба больных глаза тяжело
глядели на арестанта
- повторяю тебе, но в последний раз: перестань притворяться
сумасшедшим, разбойник, - произнес пилат мягко и монотонно, -
за тобою записано немного, но записаного достаточно, чтобы тебя
повесить.
- Нет, нет, игемон, - весь напрягаясь в желании убедить,
заговорил арестованный, - ходит, ходит один с козлиным пер-
гаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пер-
гамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там написа-
но, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради свой пер-
гамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал.
- Кто такой?- Брезгливо спросил пилат и тронул висок рукой.
- Левий матвей, - охотно об"Яснил арестант, - он был сбор-
щиком податей, и я с ним встретился впервые на дороге в виф-
фагии, там, где углом выходит фиговый сад, и разговорился с
ним. Первоначально он отнесся ко мне неприязненно и даже оскор-
блял меня, то есть думал, что оскорбляет, называя меня собакой,
- тут арестант усмехнулся, - я лично не вижу ничего дурного в
этом звере, чтобы обижаться на это слово...
Секретарь перестал записывать и исподтишка бросил удивлен-
ный взгляд, но не на арестованного, а на прокуратора.
-...Однако, послушав меня, он стал смягчаться, - продолжал
иешуа, - наконец бросил деньги на дорогу и сказал, что пойдет
со мной путешествовать...
Пилат усмехнулся одною щекой, оскалив желтые зубы, и про-
молвил, повернувшись всем туловищем к секретарю:
- о, город ершалаим! Чего только не услышишь в нем. Сборщик
податей, вы слышите, бросил деньги на дорогу!
Не зная, как ответить на это, секретарь счел нужным пов-
торить улыбку пилата.
- А он сказал, что деньги ему отныне стали ненавистны, -
об"яснил иешуа странные действия левия матвея и добавил:- и с
тех пор он стал моим спутником.
Все еще скалясь, прокуратор поглядел на арестованного, за-
тем на солнце, неуклонно подымающееся вверх над конными стату-
ями гипподрома, лежащего далеко внизу направо, и вдруг в какой-
то тошной муке подумал о том, что проще всего было бы изгнать с
балкона этого странного разбойника, произнеся только два слова:
"Повесить его". Изгнать и конвой, уйти из колоннады внутрь
дворца, велеть затемнить комнату, повалиться на ложе, потребо-
вать холодной воды, жалобным голосом позвать собаку банга, по-
жаловаться ей на гемикранию. И мысль об яде вдруг соблазнитель-
но мелькнула в больной голове прокуратора.
Он смотрел мутными глазами на арестованного и некоторое
время молчал, мучительно вспоминая, зачем на утреннем без-
жалостном ершалаимском солнцепеке стоит перед ним арестант с
обезображенным побоями лицом, и какие еще никому не нужные во-
просы ему придется задавать.
- Левий матвей?- Хриплым голосом спросил больной и закрыл
глаза.
- Да, левий матвей, - донесся до него высокий, мучающий его
голос.
- А вот что ты все-таки говорил про храм толпе на базаре?
Голос отвечавшего, казалось, колол пилату в висок, был не-
выразимо мучителен, и этот голос говорил:
- я, игемон, говорил о том, что рухнет храм старой веры и
создастся новый храм истины. Сказал так, чтобы было понятнее.
- Зачем же ты, бродяга, на базаре смущал народ, рассказывая
про истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое
истина?
И тут прокуратор подумал: "О, боги мои! Я спрашиваю его о
чем-то ненужном на суде... Мой ум не служит мне больше..." И
опять померещилась ему чаша с темною жидкостью. "Яду мне, яду!"
И вновь он услышал голос:
- истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и
болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не
только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть
на меня. И сейчас я невольно являюсь твоим палачом, что меня
огорчает. Ты не можешь даже и думать о чем-нибудь и мечтаешь
только о том, чтобы пришла твоя собака, единственное, по-
видимому, существо, к которому ты привязан. Но мучения твои
сейчас кончатся, голова пройдет.
Секретарь вытаращил глаза на арестанта и не дописал ни сло-
ва.
Пилат поднял мученические глаза на арестанта и увидел, что
солнце уже довольно высоко стоит над гипподромом, что луч про-
брался в колоннаду и подползает к стоптанным сандалиям иешуа,
что тот сторонится от солнца.
Тут прокуратор поднялся с кресла, сжал голову руками, и на
желтоватом его бритом лице выразился ужас. Но он тотчас же по-
давил его своею волею и вновь опустился в кресло.
Арестант же тем временем продолжал свою речь, но секретарь
ничего более не записывал, а только, вытянув шею, как гусь,
старался не проронить ни одного слова.
- Ну вот, все и кончилось, - говорил арестованный, благоже-
лательно поглядывая на пилата, - и я чрезвычайно этому рад. Я
советовал бы тебе, игемон, оставить на время дворец и погулять
пешком где-нибудь в окрестностях, ну хотя бы в садах на елеон-
ской горе. Гроза начнется, - арестант повернулся, прищурился на
солнце, - позже, к вечеру. Прогулка принесла бы тебе большую
пользу, а я с удовольствием сопровождал бы тебя. Мне пришли в
голову кое-какие новые мысли, которые могли бы, полагаю, по-
казаться тебе интересными, и я охотно поделился бы ими с тобой,
тем более что ты производишь впечатление очень умного человека.
Секретарь смертельно побледнел и уронил свиток на пол.
- Беда в том, - продолжал никем не останавливаемый связан-
ный, - что ты слишком замкнут и окончательно потерял веру в
людей. Ведь нельзя же, согласись, поместить всю свою привязан-
ность в собаку. Твоя жизнь скудна, игемон, - и тут говорящий
позволил себе улыбнуться.
Секретарь думал теперь только об одном, верить ли ему ушам
своим или не верить. Приходилось верить. Тогда он постарался
представить себе, в какую именно причудливую форму выльется
гнев вспыльчивого прокуратора при этой неслыханной дерзости
арестованного. И этого секретарь представить себе не мог, хотя
и хорошо знал прокуратора.
Тогда раздался сорванный, хрипловатый голос прокуратора,
по-латыни сказавшего:
- развяжите ему руки.
Один из конвойных легионеров стукнул копьем, передал его
другому, подошел и снял веревки с арестанта.Секретарь поднял
свиток, решил пока что ничего не записывать и ничему не уди-
вляться.
- Сознайся, - тихо по-гречески спросил пилат, - ты великий
врач?
- Нет, прокуратор, я не врач, - ответил арестант, с наслаж-
дением потирая измятую и опухшую багровую кисть руки.
Круто, исподлобья пилат буравил глазами арестанта, и в этих
глазах уже не было мути, в них появились всем знакомые искры.
- Я не спросил тебя, - сказал пилат, - ты, может быть, зна-
ешь и латинский язык?
- Да, знаю, - ответил арестант.
Краска выступила на желтоватых щеках пилата, и он спросил
по-латыни:
- как ты узнал, что я хотел позвать собаку?
- Это очень просто, - ответил арестант по-латыни, - ты во-
дил рукой по воздуху, - арестант повторил жест пилата, - как
будто хотел погладить, и губы...
- Да, - сказал пилат.
Помолчали, потом пилат задал вопрос по-гречески:
- итак, ты врач?
- Нет, нет, - живо ответил арестант, - поверь мне, я не
врач.
- Ну, хорошо. Если хочешь это держать в тайне, держи. К
делу это прямого отношения не имеет. Так ты утверждаешь, что не
призывал разрушить... Или поджечь, или каким-либо иным способом
уничтожить храм?
- Я, игемон, никого не призывал к подобным действиям, по-
вторяю. Разве я похож на слабоумного?
- О да, ты не похож на слабоумного, - тихо ответил прокура-
тор и улыбнулся какой-то страшной улыбкой, - так поклянись, что
этого не было.
- Чем хочешь ты, чтобы я поклялся?- Спросил, очень оживив-
шись, развязанный.
- Ну, хотя бы жизнью твоею, - ответил прокуратор, - ею кля-
сться самое время, так как она висит на волоске, знай это!
- Не думаешь ли ты, что ты ее подвесил, игемон?- Спросил
арестант, - если это так, ты очень ошибаешься.
Пилат вздрогнул и ответил сквозь зубы:
- я могу перерезать этот волосок.
- И в этом ты ошибаешься, - светло улыбаясь и заслоняясь
рукой от солнца, возразил арестант, - согласись, что перерезать
волосок уж наверно может лишь тот, кто подвесил?
- Так, так, - улыбнувшись, сказал пилат, - теперь я не со-
мневаюсь в том, что праздные зеваки в ершалаиме ходили за тобою
по пятам. Не знаю, кто подвесил твой язык, но подвешен он хоро-
шо. Кстати, скажи: верно ли, что ты явился в ершалаим через
сузские ворота верхом на осле, сопровождаемый толпою черни,
кричавшей тебе приветствия как бы некоему пророку?- Тут проку-
ратор указал на свиток пергамента.
Арестант недоуменно поглядел на прокуратора.
- У меня и осла-то никакого нет, игемон, - сказал он.- При-
шел я в ершалаим точно через сузские ворота, но пешком, в со-
провождении одного левия матвея, и никто мне ничего не кричал,
так как никто меня тогда в ершалаиме не знал.
- Не знаешь ли ты таких, - продолжал пилат, не сводя глаз с
арестанта, - некоего дисмаса, другого- гестаса и третьего -
вар-раввана?
- Этих добрых людей я не знаю, - ответил арестант.
- Правда?
- Правда.
- А теперь скажи мне, что это ты все время употребляешь
слова "Добрые люди"? Ты всех, что ли, так называешь?
- Всех, - ответил арестант, - злых людей нет на свете.
- Впервые слышу об этом, - сказал пилат, усмехнувшись, -
но, может быть, я мало знаю жизнь! Можете дальнейшее не записы-
вать, - обратился он к секретарю, хотя тот и так ничего не за-
писывал, и продолжал говорить арестанту:- в какой-нибудь из
греческих книг ты прочел об этом?
- Нет, я своим умом дошел до этого.
- И ты проповедуешь это?
- Да.
- А вот, например, кентурион марк, его прозвали крысобо-
|
|
АСТРОЛОГИЯ
