 |
 |
Мертвые души
Автор "Николай Васильевич Гоголь"
Размер 507319 Байт
Страница 2 из 44
|
 |
его в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он незначащий
червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что
испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много
неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая
успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши в
этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение
первым его сановникам. Вот все, что узнали в городе об этом новом лице,
которое очень скоро не преминуло показать себя на губернаторской вечеринке.
Приготовление к этой вечеринке заняло с лишком два часа времени, и здесь в
приезжем оказалась такая внимательность к туалету, какой даже не везде
видывано. После небольшого послеобеденного сна он приказал подать умыться и
чрезвычайно долго тер мылом обе щеки, подперши их извнутри языком; потом,
взявши с плеча трактирного слуги полотенце, вытер им со всех сторон полное
свое лицо, начав из-за ушей и фыркнув прежде раза два в самое лицо
трактирного слуги. Потом надел перед зеркалом манишку, выщипнул вылезшие из
носу два волоска и непосредственно за тем очутился во фраке брусничного
цвета с искрой. Таким образом одевшись, покатился он в собственном экипаже
по бесконечно широким улицам, озаренным тощим освещением из кое-где
мелькавших океан. Впрочем, губернаторский дом был так освещен, хоть бы и
для бала; коляска с фонарями, перед подъездом два жандарма, форейторские
крики вдали - словом, вс° как нужно. Вошедши в зал, Чичиков должен был на
минуту зажмурить глаза, потому что блеск от свечей, ламп и дамских платьев
был страшный. Все было залито светом. Черные фраки мелькали и носились
врознь и кучами там и там, как носятся мухи на белом сияющем рафинаде в
пору жаркого июльского лета, когда старая ключница рубит и делит его на
сверкающие обломки перед открытым окном; дети все глядят, собравшись
вокруг, следя любопытно за движениями жестких рук ее, подымающих молот, а
воздушные эскадроны мух, поднятые легким воздухом, влетают смело, как
полные хозяева, и, пользуясь подслеповатостию старухи и солнцем,
беспокоящим глаза ее, обсыпают лакомые куски где вразбитную, где густыми
кучами Насыщенные богатым летом, и без того на всяком шагу расставляющим
лакомые блюда, они влетели вовсе не с тем, чтобы есть, но чтобы только
показать себя, пройтись взад и вперед по сахарной куче, потереть одна о
другую задние или передние ножки, или почесать ими у себя под крылышками,
или, протянувши обе передние лапки, потереть ими у себя над головою,
повернуться и опять улететь, и опять прилететь с новыми докучными
эскадронами. Не успел Чичиков осмотреться, как уже был схвачен под руку
губернатором, который представил его тут же губернаторше. Приезжий гость и
тут не уронил себя: он сказал какой-то комплимент, весьма приличный для
человека средних лет, имеющего чин не слишком большой и не слишком малый.
Когда установившиеся пары танцующих притиснули всех к стене, он, заложивши
руки назад, глядел на них минуты две очень внимательно. Многие дамы были
хорошо одеты и по моде, другие оделись во что бог послал в губернский
город. Мужчины здесь, как и везде, были двух родов: одни тоненькие, которые
вс° увивались около дам; некоторые из них были такого рода, что с трудом
можно было отличить их от петербургских, имели так же весьма обдуманно и со
вкусом зачесанные бакенбарды или просто благовидные, весьма гладко выбритые
овалы лиц, так же небрежно подседали к дамам, так же говорили по-французски
и смешили дам так же, как и в Петербурге. Другой род мужчин составляли
толстые или такие же, как Чичиков, то есть не так чтобы слишком толстые,
однако ж и не тонкие. Эти, напротив того, косились и пятились от дам и
посматривали только по сторонам, не расставлял ли где губернаторский слуга
зеленого стола для виста. Лица у них были полные и круглые, на иных даже
были бородавки, кое-кто был и рябоват, волос они на голове не носили ни
хохлами, ни буклями, ни на манер "черт меня побери", как говорят французы,
- волосы у них были или низко подстрижены, или прилизаны, а черты лица
больше закругленные и крепкие. Это были почетные чиновники в городе. Увы!
толстые умеют лучше на этом свете обделывать дела свои, нежели тоненькие.
Тоненькие служат больше по особенным поручениям или только числятся и
виляют туда и сюда; их существование как-то слишком легко, воздушно и
совсем ненадежно. Толстые же никогда не занимают косвенных мест, а все
прямые, и уж если сядут где, то сядут надежно и крепко, так что скорей
место затрещит и угнется под ними, а уж они не слетят. Наружного блеска они
не любят; на них фрак не так ловко скроен, как у тоненьких, зато в
шкатулках благодать божия. У тоненького в три года не остается ни одной
души, не заложенной в ломбард; у толстого спокойно, глядь - и явился
где-нибудь в конце города дом, купленный на имя жены, потом в другом конце
другой дом, потом близ города деревенька, потом и село со всеми угодьями.
Наконец толстый, послуживши богу и государю, заслуживши всеобщее уважение,
оставляет службу, перебирается и делается помещиком, славным русским
барином, хлебосолом, и живет, и хорошо живет. А после него опять тоненькие
наследники спускают, по русскому обычаю, на курьерских все отцовское добро.
Нельзя утаить, что почти такого рода размышления занимали Чичикова в то
время, когда он рассматривал общество, и следствием этого было то, что он
наконец присоединился к толстым, где встретил почти все знакомые лица:
прокурора с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым
глазом так, как будто бы говорил: "Пойдем, брат, в другую комнату, там я
тебе что-то скажу", - человека, впрочем, серьезного и молчаливого;
почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя
палаты, весьма рассудительного и любезного человека, - которые все
приветствовали его, как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался
несколько набок, впрочем, не без приятности. Тут же познакомился он с
весьма обходительным и учтивым помещиком Маниловым и несколько неуклюжим на
взгляд Собакевичем, который с первого раза ему наступил на ногу, сказавши:
"Прошу прощения". Тут же ему всунули карту на вист, которую он принял с
таким же вежливым поклоном. Они сели за зеленый стол и не вставали уже до
ужина. Все разговоры совершенно прекратились, как случается всегда, когда
наконец предаются занятию дельному. Хотя почтмейстер был очень речист, но и
тот, взявши в руки карты, тот же час выразил на лице своем мыслящую
физиономию, покрыл нижнею губою верхнюю и сохранил такое положение во все
время игры. Выходя с фигуры, он ударял по столу крепко рукою, приговаривая,
если была дама: "Пошла, старая попадья!", если же король: "Пошел,
тамбовский мужик!" А председатель приговаривал: "А я его по усам! А я ее по
усам!" Иногда при ударе карт по столу вырывались выражения: "А! была не
была, не с чего, так с бубен!" Или же просто восклицания: "черви!
червоточина! пикенция!" или: "пикендрас! пичурущух! пичура!" и даже просто:
"пичук!" - названия, которыми перекрестили они масти в своем обществе. По
окончании игры спорили, как водится, довольно громко. Приезжий наш гость
также спорил, но как-то чрезвычайно искусно, так что все видели, что он
спорил, а между тем приятно спорил. Никогда он не говорил: "вы пошли", но:
"вы изволили пойти", "я имел честь покрыть вашу двойку" и тому подобное.
Чтобы еще более согласить в чем-нибудь своих противников, он всякий раз
подносил им всем свою серебряную с финифтью табакерку, на дне которой
заметили две фиалки, положенные туда для запаха. Внимание приезжего
особенно заняли помещики Манилов и Собакевич, о которых было упомянуто
выше. Он тотчас же осведомился о них, отозвавши тут же несколько в сторону
председателя и почтмейстера. Несколько вопросов, им сделанных, показали в
госте не только любознательность, но и основательность; ибо прежде всего
расспросил он, сколько у каждого из них душ крестьян и в каком положении
находятся их имения, а потом уже осведомился, как имя и отчество. В немного
времени он совершенно успел очаровать их. Помещик Манилов, еще вовсе
человек не пожилой, имевший глаза сладкие, как сахар, и щуривший их всякий
раз, когда смеялся, был от него без памяти. Он очень долго жал ему руку и
просил убедительно сделать ему честь своим приездом в деревню, к которой,
по его словам, было только пятнадцать верст от городской заставы. На что
Чичиков с весьма вежливым наклонением головы и искренним пожатием руки
отвечал, что он не только с большою охотою готов это исполнить, но даже
почтет за священнейший долг. Собакевич тоже сказал несколько лаконически:
"И ко мне прошу", - шаркнувши ногою, обутою в сапог такого исполинского
размера, которому вряд ли где можно найти отвечающую ногу, особливо в
нынешнее время, когда и на Руси начинают выводиться богатыри.
На другой день Чичиков отправился на обед и вечер к полицеймейстеру,
где с трех часов после обеда засели в вист и играли до двух часов ночи.
Там, между прочим, он познакомился с помещиком Ноздревым, человеком лет
тридцати, разбитным малым, который ему после трех-четырех слов начал
говорить "ты". С полицеймейстером и прокурором Ноздрев тоже был на "ты" и
обращался по-дружески; но, когда сели играть в большую игру, полицеймейстер
и прокурор чрезвычайно внимательно рассматривали его взятки и следили почти
за всякою картою, с которой он ходил. На другой день Чичиков провел вечер у
председателя палаты, который принимал гостей своих в халате, несколько
замасленном, и в том числе двух каких-то дам. Потом был на вечере у
вице-губернатора, на большом обеде у откупщика, на небольшом обеде у
прокурора, который, впрочем, стоил большого; на закуске после обедни,
данной городским главою, которая тоже стоила обеда. Словом, ни одного часа
не приходилось ему оставаться дома, и в гостиницу приезжал он с тем только,
чтобы заснуть. Приезжий во всем как-то умел найтиться и показал в себе
опытного светского человека. О чем бы разговор ни был, он всегда умел
поддержать его: шла ли речь о лошадином заводе, он говорил и о лошадином
заводе; говорили ли о хороших собаках, и здесь он сообщал очень дельные
замечания; трактовали ли касательно следствия, произведенного казенною
палатою, - он показал, что ему небезызвестны и судейские проделки; было ли
рассуждение о бильярдной игре - и в бильярдной игре не давал он промаха;
говорили ли о добродетели, и о добродетели рассуждал он очень хорошо, даже
со слезами на глазах; об выделке горячего вина, и в горячем вине знал он
прок; о таможенных надсмотрщиках и чиновниках, и о них он судил так, как
будто бы сам был и чиновником и надсмотрщиком. Но замечательно, что он все
это умел облекать какою-то степенностью, умел хорошо держать себя. Говорил
ни громко, ни тихо, а совершенно так, как следует. Словом, куда ни
повороти, был очень порядочный человек. Все чиновники были довольны
приездом нового лица. Губернатор об нем изъяснился, что он благонамеренный
человек; прокурор - что он дельный человек; жандармский полковник говорил,
что он ученый человек; председатель палаты - что он знающий и почтенный
человек; полицеймейстер - что он почтенный и любезный человек; жена
полицеймейстера - что он любезнейший и обходительнейший человек. Даже сам
Собакевич, который редко отзывался о ком-нибудь с хорошей стороны,
приехавши довольно поздно из города и уже совершенно раздевшись и легши на
кровать возле худощавой жены своей, сказал ей: "Я, душенька, был у
губернатора на вечере, и у полицеймейстера обедал, и познакомился с
коллежским советником Павлом Ивановичем Чичиковым: преприятный человек!" На
что супруга отвечала: "Гм!"- и толкнула его ногою.
Такое мнение, весьма лестное для гостя, составилось о нем в городе, и
оно держалось до тех пор, покамест одно странное свойство гостя и
предприятие, или, как говорят в провинциях, пассаж, о котором читатель
скоро узнает, не привело в совершенное недоумение почти всего города.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Уже более недели приезжий господин жил в городе, разъезжая по
вечеринкам и обедам и таким образом проводя, как говорится, очень приятно
время. Наконец он решился перенести свои визиты за город и навестить
помещиков Манилова и Собакевича, которым дал слово. Может быть, к сему
побудила его другая, более существенная причина, дело более серьезное,
близшее к сердцу... Но обо всем этом читатель узнает постепенно и в свое
время, если только будет иметь терпение прочесть предлагаемую повесть,
очень длинную, имеющую после раздвинуться шире и просторнее по мере
приближения к концу, венчающему дело. Кучеру Селифану отдано было
приказание рано поутру заложить лошадей в известную бричку; Петрушке
приказано было оставаться дома, смотреть за комнатой и чемоданом. Для
читателя будет не лишним познакомиться с сими двумя крепостными людьми
нашего героя. Хотя, конечно, они лица не так заметные, и то, что называют
второстепенные или даже третьестепенные, хотя главные ходы и пружины поэмы
не на них утверждены и разве кое-где касаются и легко зацепляют их, - но
автор любит чрезвычайно быть обстоятельным во всем и с этой стороны,
несмотря на то что сам человек русский, хочет быть аккуратен, как немец.
Это займет, впрочем, не много времени и места, потому что не много нужно
прибавить к тому, что уже читатель знает, то есть что Петрушка ходил в
несколько широком коричневом сюртуке с барского плеча и имел по обычаю
людей своего звания, крупный нос и губы. Характера он был больше
молчаливого, чем разговорчивого; имел даже благородное побуждение к
просвещению, то есть чтению книг, содержанием которых не затруднялся: ему
было совершенно все равно, похождение ли влюбленного героя, просто букварь
или молитвенник, - он вс° читал с равным вниманием; если бы ему подвернули
химию, он и от нее бы не отказался. Ему нравилось не то, о чем читал он, но
больше самое чтение, или, лучше сказать, процесс самого чтения, что вот-де
из букв вечно выходит какое-нибудь слово, которое иной раз черт знает что и
значит. Это чтение совершалось более в лежачем положении в передней, на
кровати и на тюфяке, сделавшемся от такого обстоятельства убитым и
тоненьким, как лепешка. Кроме страсти к чтению, он имел еще два
|
