 |
 |
Неточка Незванова
Автор "Федор Михайлович Достоевский"
Размер 357325 Байт
Страница 21 из 31
|
 |
ей в лицо, я узнала сестру моей Кати и обняла ее с глухою болью в серд-
це, от которой заныла вся грудь моя... как будто кто-то еще раз произнес
надо мною: "Сиротка!" Тогда Александра Михайловна показала мне письмо от
князя. В нем было несколько строк ко мне, и я прочла их с глухими рыда-
ниями. Князь благословлял меня на долгую жизнь и на счастье и просил лю-
бить другую дочь его. Катя приписала мне тоже несколько строк. Она писа-
ла, что не разлучается теперь с матерью!
И вот вечером я вошла в другую семью, в другой дом, к новым людям, в
другой раз оторвав сердце от всего, что мне стало так мило, что было уже
для меня родное. Я приехала вся измученная, истерзанная от душевной тос-
ки... Теперь начинается новая история.
VI
Новая жизнь моя пошла так безмятежно и тихо, как будто я поселилась
среди затворников... Я прожила у моих воспитателей с лишком восемь лет и
не помню, чтоб во все это время, кроме каких-нибудь нескольких раз, в
доме был званый вечер, обед или как бы нибудь собрались родные, друзья и
знакомые. Исключая двух-трех лиц, которые езжали изредка, музыканта Б.,
который был другом дома, да тех, которые бывали у мужа Александры Михай-
ловны, почти всегда по делам, в наш дом более никто не являлся. Муж
Александры Михайловны постоянно был занят делами и службою и только из-
редка мог выгадывать хоть сколько-нибудь свободного времени, которое и
делилось поровну между семейством и светскою жизнью. Значительные связи,
которыми пренебрегать было невозможно, заставляли его довольно часто на-
поминать о себе в обществе. Почти всюду носилась молва о его неограни-
ченном честолюбии; но так как он пользовался репутацией человека делово-
го, серьезного, так как он занимал весьма видное место, а счастье и уда-
ча как будто сами ловили его на дороге, то общественное мнение далеко не
отнимало у него своей симпатии. Даже было и более. К нему все постоянно
чувствовали какое-то особенное участие, в котором, обратно, совершенно
отказывали жене его. Александра Михайловна жила в полном одиночестве; но
она как будто и рада была тому. Ее тихий характер как будто создан был
для затворничества.
Она привязана была ко мне всей душой, полюбила меня, как родное дитя
свое, и я, еще с неостывшими слезами от разлуки с Катей, еще с болевшим
сердцем, жадно бросилась в материнские объятия моей благодетельницы. С
тех пор горячая моя любовь к ней не прерывалась. Она была мне мать,
сестра, друг, заменила мне все на свете и взлелеяла мою юность. К тому
же я скоро заметила инстинктом, предчувствием, что судьба ее вовсе не
так красна, как о том можно было судить с первого взгляда по ее тихой,
казавшейся спокойною, жизни, по видимой свободе, по безмятежно-ясной
улыбке, которая так часто светлела на лице ее, и потому каждый день мое-
го развития объяснял мне что-нибудь новое в судьбе моей благодетельницы,
что-то такое, что мучительно и медленно угадывалось сердцем моим, и
вместе с грустным сознанием все более и более росла и крепла моя к ней
привязанность.
Характер ее был робок, слаб. Смотря на ясные, спокойные черты лица
ее, нельзя было предположить с первого раза, чтоб какая-нибудь тревога
могла смутить ее праведное сердце. Помыслить нельзя было, чтоб она могла
не любить хоть кого-нибудь; сострадание всегда брало в ее душе верх даже
над самим отвращением, а между тем она привязана была к немногим друзьям
и жила в полном уединении... Она была страстна и впечатлительна по нату-
ре своей, но в то же время как будто сама боялась своих впечатлений, как
будто каждую минуту стерегла свое сердце, не давая ему забыться, хотя бы
в мечтанье. Иногда вдруг, среди самой светлой минуты, я замечала слезы в
глазах ее: словно внезапное тягостное воспоминание чего-то мучительно
терзавшего ее совесть вспыхивало в ее душе; как будто что-то стерегло ее
счастье и враждебно смущало его. И чем, казалось, счастливее была она,
чем покойнее, яснее была минута ее жизни, тем ближе была тоска, тем ве-
роятнее была внезапная грусть, слезы: как будто на нее находил припадок.
Я не запомню ни одного спокойного месяца в целые восемь лет. Муж, по-ви-
димому, очень любил ее; она обожала его. Но с первого взгляда казалось,
как будто что-то было недосказано между ними. Какая-то тайна была в
судьбе ее; по крайней мере я начала подозревать с первой минуты...
Муж Александры Михайловны с первого раза произвел на меня угрюмое
впечатление. Это впечатление зародилось в детстве и уже никогда не изг-
лаживалось. С виду это был человек высокий, худой и как будто с намере-
нием скрывавший свой взгляд под большими зелеными очками. Он был несооб-
щителен, сух и даже глаз на глаз с женой как будто не находил темы для
разговора. Он, видимо, тяготился людьми. На меня он не обращал никакого
внимания, а между тем я каждый раз, когда, бывало, вечером все трое сой-
демся в гостиной Александры Михайловны пить чай, была сама не своя во
время его присутствия. Украдкой взглядывала я на Александру Михайловну и
с тоскою замечала, что и она вся как будто трепещет пред ним, как будто
обдумывает каждое свое движение, бледнеет, если замечает, что муж стано-
вится особенно суров и угрюм, или внезапно вся покраснеет, как будто ус-
лышав или угадав какой-нибудь намек в каком-нибудь слове мужа. Я
чувствовала, что ей тяжело быть с ним вместе, а между тем она, по-види-
мому, жить не могла без него ни минуты. Меня поражало ее необыкновенное
внимание к нему, к каждому его слову, к каждому движению; как будто бы
ей хотелось всеми силами в чем-то угодить ему, как будто она чувствова-
ла, что ей не удавалось исполнить своего желания. Она как будто вымали-
вала у него одобрения: малейшая улыбка на его лице, полслова ласкового -
и она была счастлива; точно как будто это были первые минуты еще робкой,
еще безнадежной любви. Она за мужем ухаживала как за трудным больным.
Когда же он уходил к себе в кабинет, пожав руку Александры Михайловны,
на которую, как мне казалось, смотрел всегда с каким-то тягостным для
нее состраданием, она вся переменялась. Движения, разговор ее тотчас же
становились веселее, свободнее. Но какое-то смущение еще надолго остава-
лось в ней после каждого свидания с мужем. Она тотчас же начинала припо-
минать каждое слово, им сказанное, как будто взвешивая все слова его.
Нередко обращалась она ко мне с вопросом: так ли она слышала и так ли
именно выразился Петр Александрович? - как будто ища какого-то другого
смысла в том, что он говорил, и только, может быть целый час спустя, со-
вершенно ободрялась, как будто убедившись, что он совершенно доволен ею
и что она напрасно тревожится. Тогда она вдруг становилась добра, весе-
ла, радостна, целовала меня, смеялась со мной или подходила к фортепьяно
и импровизировала на них часа два. Но нередко радость ее вдруг прерыва-
лась: она начинала плакать, и когда я смотрела на нее, вся в тревоге, в
смущении, в испуге, она тотчас уверяла меня шепотом, как будто боясь,
чтоб нас не услышали, что слезы ее так, ничего, что ей весело и чтоб я
об ней не мучилась. Случалось, что в отсутствие мужа она вдруг начинала
тревожиться, расспрашивать о нем, беспокоиться: посылала узнать, что он
делает, разузнавала от своей девушки, зачем приказано подавать лошадей и
куда он хочет ехать, не болен ли он, весел или скучен, что говорил и т.
д. О делах и занятиях его она как будто не смела с ним сама заговари-
вать. Когда он советовал ей что-нибудь или просил о чем, она выслушивала
его так покорно, так робела за себя, как будто была его раба. Она очень
любила, чтоб он похвалил что-нибудь у ней, какую-нибудь вещь, книгу, ка-
кое-нибудь ее рукоделье. Она как будто тщеславилась этим и тотчас дела-
лась счастлива. Но радостям ее не было конца, когда он невзначай (что
было очень редко) вздумает приласкать малюток детей, которых было двое.
Лицо ее преображалось, сияло счастием, и в эти минуты ей случалось даже
слишком увлечься своею радостью перед мужем. Она, например, даже до того
простирала смелость, что вдруг сама, без его вызова, предлагала ему, ко-
нечно с робостью и трепещущим голосом, чтоб он или выслушал новую музы-
ку, которую она получила, или сказал свое мнение о какой-нибудь книге,
или даже позволил ей прочесть себе страницу-другую какого-нибудь автора,
который в тот день произвел на нее особенное впечатление. Иногда муж
благосклонно исполнял все желания ее и даже снисходительно ей улыбался,
как улыбаются баловнику-дитяти, которому не хотят отказать в иной стран-
ной прихоти, боясь преждевременно и враждебно смутить его наивность. Но,
не знаю почему, меня до глубины души возмущали эта улыбка, это высоко-
мерное снисхождение, это неравенство между ними; я молчала, удерживалась
и только прилежно следила за ними с ребяческим любопытством, но с преж-
девременно суровой думой. В другой раз я замечала, что он вдруг как буд-
то невольно спохватится, как будто опомнится; как будто он внезапно, че-
рез силу и против воли, вспомнит о чем-то тяжелом, ужасном, неизбежном;
мигом снисходительная улыбка исчезает с лица его и глаза его вдруг уст-
ремляются на оторопевшую жену с таким состраданием, от которого я вздра-
гивала, которое, как теперь сознаю, если б было ко мне, то я бы измучи-
лась. В ту же минуту радость исчезала с лица Александры Михайловны. Му-
зыка или чтение прерывались. Она бледнела, но крепилась и молчала. Нас-
тупала неприятная минута, тоскливая минута, которая иногда долго дли-
лась. Наконец муж прерывал ее. Он подымался с места, как будто через си-
лу подавляя в себе досаду и волнение, и, пройдя несколько раз по комнате
в угрюмом молчании, жал руку жене, глубоко вздыхал и, в очевидном смуще-
нии, сказав несколько отрывистых слов, в которых как бы проглядывало же-
лание утешить жену, выходил из комнаты, а Александра Михайловна ударя-
лась в слезы или впадала в страшную, долгую грусть. Часто он благослов-
лял и крестил ее, как ребенка, прощаясь с ней с вечера, и она принимала
его благословение со слезами благодарности и с благоговением. Но не могу
забыть нескольких вечеров в нашем доме (в целые восемь лет - двух-трех,
не более), когда Александра Михайловна как будто вдруг вся переменилась.
Какой-то гнев, какое-то негодование отражались на обыкновенно тихом лице
ее вместо всегдашнего самоуничижения и благоговения к мужу. Иногда целый
час приготовлялась гроза; муж становился молчаливее, суровее и угрюмее
обыкновенного. Наконец больное сердце бедной женщины как будто не выно-
сило. Она начинала прерывающимся от волнения голосом разговор, сначала
отрывистый, бессвязный, полный какие-то намеков и горьких недомолвок;
потом, как будто не вынося тоски своей, вдруг разрешалась слезами, рыда-
ниями, а затем следовал взрыв негодования, укоров, жалоб, отчаяния, -
словно она впадала в болезненный кризис. И тогда нужно было видеть, с
каким терпением выносил это муж, с каким участием склонял ее успоко-
иться, целовал ее руки и даже, наконец, начинал плакать вместе с нею;
тогда вдруг она как будто опомнится, как будто совесть крикнет на нее и
уличит в преступлении. Слезы мужа потрясали ее, и она, ломая руки, в от-
чаянии, с судорожными рыданиями, у ног его вымаливала о прощении, кото-
рое тотчас же получала. Но еще надолго продолжались мучения ее совести,
слезы и моления простить ее, и еще робче, еще трепетнее становилась она
перед ним на целые месяцы. Я ничего не могла понять в этих укорах и уп-
реках; меня же и высылали в это время из комнаты, и всегда очень нелов-
ко. Но скрыться совершенно от меня не могли. Я наблюдала, замечала, уга-
дывала, и с самого начала вселилось в меня темное подозрение, что ка-
кая-то тайна лежит на всем этом, что эти внезапные взрывы уязвленного
сердца не простой нервный кризис, что недаром же всегда хмурен муж, что
недаром это как будто двусмысленное сострадание его к бедной, больной
жене, что недаром всегдашняя робость и трепет ее перед ним и эта смирен-
ная, странная любовь, которую она даже не смела проявить пред мужем, что
недаром это уединение, эта монастырская жизнь, эта краска и эта внезап-
ная смертная бледность на лице ее в присутствии мужа.
Но так как подобные сцены с мужем были очень редки; так как жизнь на-
ша была очень однообразна и я уже слишком близко к ней присмотрелась;
так как, наконец, я развивалась и росла очень быстро и много уж начало
пробуждаться во мне нового, хотя бессознательного, отвлекавшего меня от
моих наблюдений, то я и привыкла наконец к этой жизни, к этим обычаям и
к характерам, которые меня окружали. Я, конечно, не могла не задумы-
ваться подчас, глядя на Александру Михайловну, но думы мои покамест не
разрешались ничем. Я же крепко любила ее, уважала ее тоску и потому боя-
лась смущать ее подымчивое сердце своим любопытством. Она понимала меня
и сколько раз готова была благодарить меня за мою к ней привязанность!
То, заметив заботу мою, улыбалась нередко сквозь слезы и сама шутила над
частыми слезами своими; то вдруг начнет рассказывать мне, что она очень
довольна, очень счастлива, что к ней все так добры, что все те, которых
она знала, до сих пор так любили ее, что ее очень мучит то, что Петр
Александрович вечно тоскует о ней, о ее душевном спокойствии, тогда как
она, напротив, так счастлива, так счастлива!.. И тут она обнимала меня с
таким глубоким чувством, такою любовью светилось лицо ее, что сердце
мое, если можно сказать, как-то болело сочувствием к ней.
Черты лица ее никогда не изгладятся из моей памяти. Они были пра-
вильны, а худоба и бледность, казалось, еще более возвышали строгую пре-
лесть ее красоты. Густейшие черные волосы, зачесанные гладко книзу, бро-
сали суровую, резкую тень на окраины щек; но, казалось, тем любовнее по-
|
