 |
 |
Неточка Незванова
Автор "Федор Михайлович Достоевский"
Размер 357325 Байт
Страница 24 из 31
|
 |
мною романа, я тотчас же помещала возле себя свою подругу-княжну и разд-
воивала роман на две части, из которых одна, конечно, была создана мною,
хотя я обкрадывала беспощадно моих любимых авторов. Наконец в нашем се-
мейном совете положено было пригласить мне учителя пения. Б. рекомендо-
вал известнейшего и наилучшего. На другой же день к нам приехал
итальянец Д., выслушал меня, повторил мнение Б., своего приятеля, но тут
же объявил, что мне будет гораздо более пользы ходить учиться к нему,
вместе с другими его ученицами, что тут помогут развитию моего голоса и
соревнование, и переимчивость, и богатство всех средств, которые будут у
меня под руками. Александра Михайловна согласилась; и с этих пор я ровно
по три раза в неделю отправлялась по утрам, в восемь часов, в сопровож-
дении служанки в консерваторию.
Теперь я расскажу одно странное приключение, имевшее на меня слишком
сильное влияние и резким переломом начавшее во мне новый возраст. Мне
минуло тогда шестнадцать лет, и, вместе с тем, в душе моей вдруг настала
какая-то непонятная апатия; какое-то нестерпимое, тоскливое затишье, не-
понятное мне самой, посетило меня. Все мои грезы, все мои порывы вдруг
умолкли, даже самая мечтательность исчезла как бы от бессилия. Холодное
равнодушие заменило место прежнего неопытного душевного жара. Даже даро-
вание мое, принятое всеми, кого я любила с таким восторгом, лишилось мо-
ей симпатии, и я бесчувственно пренебрегала им. Ничто не развлекало ме-
ня, до того, что даже к Александре Михайловне я чувствовала какое-то хо-
лодное равнодушие, в котором сама себя обвиняла, потому что не могла не
сознаться в том. Моя апатия прерывалась безотчетною грустью, внезапными
слезами. Я искала уединения. В эту странную минуту странный случай пот-
ряс до основания всю мою душу и обратил это затишье в настоящую бурю.
Сердце мое было уязвлено... Вот как это случилось.
VII
Я вошла в библиотеку (это будет навсегда памятная для меня минута) и
взяла роман Вальтера Скотта "Сен-Ронанские воды", единственный, который
еще не прочитала. Помню, что язвительная, беспредметная тоска терзала
меня как будто каким-то предчувствием. Мне хотелось плакать. В комнате
было ярко-светло от последних, косых лучей заходящего солнца, которые
густо лились в высокие окна на сверкающий паркет пола; было тихо; кру-
гом, в соседних комнатах, тоже не было ни души. Петра Александровича не
было дома, а Александра Михайловна была больна и лежала в постели. Я
действительно плакала и, раскрыв вторую часть, беспредметно перелистыва-
ла ее, стараясь отыскать какой-нибудь смысл в отрывочных фразах,
мелькавших у меня перед глазами. Я как будто гадала, как гадают, раскры-
вая книгу наудачу. Бывают такие минуты, когда все умственные и душевные
силы, болезненно напрягаясь, как бы вдруг вспыхнут ярким пламенем созна-
ния, и в это мгновение что-то пророческое снится потрясенной душе, как
бы томящейся предчувствием будущего, предвкушающей его, И так хочется
жить, так просится жить весь ваш состав, и, воспламеняясь самой горячей,
самой слепой надеждой, сердце как будто вызывает будущее, со всей его
тайной, со всей неизвестностью, хотя бы с бурями, с грозами, но только
бы с жизнию. Моя минута именно была такова.
Припоминаю, что я именно закрыла книгу, чтоб потом раскрыть наудачу
и, загадав о моем будущем, прочесть выпавшую мне страницу. Но, раскрыв
ее, я увидела исписанный лист почтовой бумаги, сложенный вчетверо и так
приплюснутый, так слежавшийся, как будто уже он несколько лет был зало-
жен в книгу и забыт в ней. С крайним любопытством начала я осматривать
свою находку. Это было письмо, без адреса, с подписью двух начальных
букв С.О. Мое внимание удвоилось; я развернула чуть не слипшуюся бумагу,
которая от долгого лежания между страницами оставила на них во весь раз-
мер свой светлое место. Складки письма были истерты, выношены: видно бы-
ло, что когда-то его часто перечитывали, берегли как драгоценность. Чер-
нила посинели,выцвели, - уж слишком давно как оно написано! Несколько
слов бросилось мне случайно в глаза, и сердце мое забилось от ожидания.
Я в смущении вертела письмо в руках, как бы нарочно отдаляя от себя ми-
нуту чтения. Случайно я поднесла его к свету: да! капли слез засохли на
этих строчках; пятна оставались на бумаге; кое-где целые буквы были смы-
ты слезами. Чьи это слезы? Наконец, замирая от ожидания, я прочла поло-
вину первой страницы, и крик изумления вырвался из груди моей. Я заперла
шкаф, поставила книгу на место и, спрятав письмо под косынку, побежала к
себе, заперлась и начала перечитывать опять сначала. Но сердце мое так
колотилось, что слова и буквы мелькали и прыгали перед глазами моими.
Долгое время я ничего не понимала. В письме было открытие, начало тайны;
оно поразило меня, как молния, потому что я узнала, к кому оно было пи-
сано. Я знала, что я почти преступление сделаю, прочитав это письмо; но
минута была сильнее меня! Письмо было к Александре Михайловне.
Вот это письмо; я привожу его здесь. Смутно поняла я, что в нем было,
и потом долго не оставляли меня разгадка и тяжелая дума. С этой минуты
как будто переломилась моя жизнь. Сердце мое было потрясено и возмущено
надолго, почти навсегда, потому что много вызвало это письмо за собою. Я
верно загадала о будущем.
Это письмо было прощальное, последнее, страшное; когда я прочла его,
то почувствовала такое болезненное сжатие сердца, как будто я сама все
потеряла, как будто все навсегда отнялось от меня, даже мечты и надежды,
как будто ничего более не осталось при мне, кроме ненужной более жизни.
Кто же он, писавший это письмо? Какова была потом ее жизнь? В письме бы-
ло так много намеков, так много данных, что нельзя было ошибиться, так
много и загадок, что нельзя было не потеряться в предположениях. Но я
почти не ошиблась; к тому же и слог письма, подсказывающий многое, подс-
казывал весь характер этой связи, от которой разбились два сердца. Мыс-
ли, чувства писавшего были наружу. Они были слишком особенны и, как я
уже сказала, слишком много подсказывали догадке. Но вот это письмо; вы-
писываю его от слова до слова:
"Ты не забудешь меня, ты сказала - я верю, и вот отныне вся жизнь моя
в этих словах твоих. Нам нужно расстаться, пробил наш час! Я давно это
знал, моя тихая, моя грустная красавица, но только теперь понял. Во все
наше время, во все время, как ты любила меня, у меня болело и ныло серд-
це за любовь нашу, и поверишь ли? теперь мне легче! Я давно знал, что
этому будет такой конец, и так было прежде нас суждено! Это судьба! Выс-
лушай меня, Александра: мы были неровня; я всегда, всегда это чувство-
вал! Я был недостоин тебя, и я, один я, должен был нести наказание за
прожитое счастье мое! Скажи: что я был перед тобою до той поры, как ты
узнала меня? Боже! вот уже два года прошло, и я до сих пор как будто без
памяти; я до сих пор не могу понять, что ты меня полюбила! Я не понимаю,
как дошло у нас до того, с чего началось. Помнишь ли, что я был в срав-
нении с тобою? Достоин ли я был тебя, чем я взял, чем я особенно был от-
личен! До тебя я был груб и прост, вид мой был уныл и угрюм. Жизни дру-
гой а не желал, не помышлял о ней, не звал ее и призывать не хотел. Все
во мне было как-то придавлено, и я не знал ничего на свете важнее моей
обыденной срочной работы. Одна забота была у меня - завтрашний день; да
и к той я был равнодушен. Прежде, уж давно это было, мне снилось что-то
такое, и я мечтал как глупец. Но с тех пор ушло много-много времени, и я
стал жить одиноко, сурово, спокойно, даже и не чувствуя холода, который
леденил мое сердце. И оно заснуло. Я ведь знал и решил, что для меня ни-
когда не взойдет другого солнца, и верил тому, и не роптал ни на что,
потому что знал, что так должно было быть. Когда ты проходила мимо меня,
ведь я не понимал, что мне можно сметь поднять на тебя глаза. Я был как
раб перед тобою. Мое сердце не дрожало возле тебя, не ныло, не вещало
мне про тебя: оно было покойно. Моя душа не узнавала твоей, хотя и свет-
ло ей было возле своей прекрасной сестры. Я это знаю; я глухо чувствовал
это. Это я мог чувствовать, затем что и на последнюю былинку проливается
свет божией денницы и пригревает и нежит ее так же, как и роскошный цве-
ток, возле которого смиренно прозябает она. Когда же я узнал все, - пом-
нишь, после того вечера, после тех слов, которые потрясли до основания
душу мою, - я был ослеплен, поражен, все во мне помутилось, и знаешь ли?
я так был поражен, так не поверил себе, что не понял тебя! Про это я те-
бе никогда не говорил. Ты ничего не знала; не таков я был прежде, каким
ты застала меня. Если б я мог, если б я смел говорить, я бы давно во
всем признался тебе. Но я молчал, а теперь все скажу, затем чтоб ты зна-
ла, кого теперь оставляешь, с какие человеком расстаешься! Знаешь ли,
как я сначала понял тебя? Страсть, как огонь, охватила меня, как яд,
пролилась в мою кровь; она смутила все мои мысли и чувства, я был
опьянен, я был как в чаду и отвечал на чистую, сострадательную любовь
твою не как равный ровне, не как достойный чистой любви твоей, а без
сознания, без сердца. Я не узнал тебя. Я отвечал тебе как той, которая,
в глазах моих, забылась до меня, а не как той, которая хотела возвысить
меня до себя. Знаешь ли, в чем я подозревал тебя, что значило это: забы-
лась до меня? Но нет, я не оскорблю тебя своим признанием; одно скажу
тебе: ты горько во мне ошиблась! Никогда, никогда я не мог до тебя воз-
выситься. Я мог только недоступно созерцать тебя в беспредельной любви
своей, когда понял тебя, но тем я не загладил вины своей. Страсть моя,
возвышенная тобою, была не любовь, - любви я боялся; я не смел тебя по-
любить; в любви - взаимность, равенство, а их я был недостоин... Я и не
знаю, что было со мною! О! как мне рассказать тебе это, как быть понят-
ным!.. Я не верил сначала... О! помнишь ли, когда утихло первое волнение
мое, когда прояснился мой взор, когда осталось одно чистейшее, непороч-
ное чувство, - тогда первым движением моим было удивленье, смущенье,
страх, и помнишь, как я вдруг, рыдая, бросился к ногам твоим? помнишь
ли, как ты, смущенная, испуганная, со слезами спрашивала: что со мною? Я
молчал, я не мог отвечать тебе; но душа моя разрывалась на части; мое
счастье давило меня как невыносимое бремя, и рыдания мои говорили во
мне: "За что мне это? чем я заслужил это? чем я заслужил блаженство?"
Сестра моя, сестра моя! О! сколько раз - ты не знала того - сколько раз,
украдкой, я целовал твое платье, украдкой, потому что я знал, что недос-
тоин тебя, - и дух во мне занимался тогда, и сердце мое билось медленно
и крепко, словно хотело остановиться и замереть навсегда. Когда я брал
твою руку, я весь бледнел и дрожал; ты смущала меня чистотою души твоей.
О, я не умею высказать тебе всего, что накопилось в душе моей и что так
хочет высказаться! Знаешь ли, что мне тяжела, мучительна была подчас
твоя сострадательная всегдашняя нежность со мною? Когда ты поцеловала
меня (это случилось один раз, и я никогда того не забуду), - туман стал
в глазах моих и весь дух мой изныл во мгновение. Зачем я не умер в эту
минуту у ног твоих? Вот я пишу тебе ты в первый раз, хотя ты давно мне
так приказала. Поймешь ли ты, что я хочу сказать? Я хочу тебе сказать
все, и скажу это: да, ты много любишь меня, ты любила меня, как сестра
любит брата; ты любила меня как свое создание, потому что воскресила мое
сердце, разбудила мой ум от усыпления и влила мне в грудь сладкую надеж-
ду; я же не мог, не смел; я никогда доселе не называл тебя сестрою моею,
затем что не мог быть братом твоим, затем что мы были неровня, затем что
ты во мне обманулась!
Но ты видишь, я все пишу о себе, даже теперь, в эту минуту страшного
бедствия, я только об одном себе думаю, хотя и знаю, что ты мучишься за
меня. О, не мучься за меня, друг мой милый! Знаешь ли, как я унижен те-
перь в собственных глазах своих! Все это открылось, столько шуму пошло!
Тебя за меня отвергнут, в тебя бросят презреньем, насмешкой, потому что
я так низко стою в их глазах! О, как я виновен, что был недостоин тебя!
Хотя бы я имел важность, личную оценку в их мнении, внушал больше уваже-
ния, на их глаза, они бы простили тебе! Но я низок, я ничтожен, я сме-
шон, а ниже смешного ничего быть не может. Ведь кто кричит? Ведь вот от-
того, что эти уже стали кричать, я и упал духом; я всегда был слаб. Зна-
ешь ли, в каком я теперь положении: я сам смеюсь над собой, и мне кажет-
ся, они правду говорят, потому что я даже и себе смешон и ненавистен. Я
это чувствую; я ненавижу даже лицо, фигуру свою, все привычки, все неб-
лагородные ухватки свои; я их всегда ненавидел! О, прости мне мое грубое
отчаяние! Ты сама приучила меня говорить тебе все. Я погубил тебя, я
навлек на тебя злобу и смех, потому что был тебя недостоин.
И вот эта-то мысль меня мучит; она стучит у меня в голове беспрерывно
и терзает и язвит мое сердце. И все кажется мне, что ты любила не того
человека, которого думала во мне найти, что ты обманулась во мне. Вот
что мне больно, вот что теперь меня мучит, и замучит до смерти, или я с
ума сойду!
Прощай же, прощай! Теперь, когда все открылось, когда раздались их
крики, их пересуды (я слышал их!), когда я умалился, унизился в
собственных глазах своих, устыдясь за себя, устыдясь даже за тебя, за
твой выбор, когда я проклял себя, теперь мне нужно бежать, исчезнуть для
|
