 |
 |
Неточка Незванова
Автор "Федор Михайлович Достоевский"
Размер 357325 Байт
Страница 5 из 31
|
 |
отцу, указывая на меня (я буду и вперед в этом рассказе называть его от-
цом, потому что уже гораздо после узнала, что он мне не родной). Вся эта
сцена продолжалась часа два, и я, дрожа от ожидания, старалась всеми си-
лами угадать, чем все это кончится. Наконец ссора утихла, и матушка ку-
да-то ушла. Тут батюшка позвал меня, поцеловал, погладил по голове, по-
садил на колени, и я крепко, сладко прижалась к груди его. Это была, мо-
жет быть, первая ласка родительская, может быть, оттого-то и я начала
все так отчетливо помнить с того времени. Я заметила тоже, что заслужила
милость отца за то, что за него заступилась, и тут, кажется в первый
раз, меня поразила идея, что он много терпит и выносит горя от матушки.
С тех пор эта идея осталась при мне навсегда и с каждым днем все более и
более возмущала меня.
С этой минуты началась во мне какая-то безграничная любовь к отцу, но
чудная любовь, как будто вовсе не детская. Я бы сказала, что это было
скорее какое-то сострадательное, материнское чувство, если б такое опре-
деление любви моей не было немного смешно для дитяти. Отец казался мне
всегда до того жалким, до того терпящим гонения, до того задавленным, до
того страдальцем, что для меня было страшным, неестественным делом не
любить его без памяти, не утешать его, не ласкаться к нему, не стараться
об нем всеми силами. Но до сих пор не понимаю, почему именно могло войти
мне в голову, что отец мой такой страдалец, такой несчастный человек в
мире! Кто мне внушил это? Каким образом я, ребенок, могла хоть что-ни-
будь понять в его личных неудачах? А я их понимала, хотя перетолковав,
переделав все в моем воображении по-своему; но до сих пор не могу предс-
тавить себе, каким образом составилось во мне такое впечатление. Может
быть, матушка была слишком строга ко мне, и я привязалась к отцу как к
существу, которое, по моему мнению, страдает вместе со мною, заодно.
Я уже рассказала первое пробуждение мое от младенческого сна, первое
движение мое в жизни. Сердце мое было уязвлено с первого мгновения, и с
непостижимою, утомляющею быстротой началось мое развитие. Я уже не могла
довольствоваться одними внешними впечатлениями. Я начала думать, рассуж-
дать, наблюдать; но это наблюдение произошло так неестественно рано, что
воображение мое не могло не переделывать всего по-своему, и я вдруг очу-
тилась в каком-то особенном мире. Все вокруг меня стало походить на ту
волшебную сказку, которую часто рассказывал мне отец и которую я не мог-
ла не принять, в то время, за чистую истину. Родились странные понятия.
Я очень хорошо узнала, - но не знаю, как это сделалось, - что живу в
странном семействе и что родители мои как-то вовсе не похожи на тех лю-
дей, которых мне случалось встречать в это время. "Отчего, - думала я, -
отчего я вижу других людей, как-то и с виду непохожих на моих родителей?
отчего я замечала смех на других лицах и отчего меня тут же поражало то,
что в нашем углу никогда не смеются, никогда не радуются?" Какая сила,
какая причина заставила меня, девятилетнего ребенка, так прилежно осмат-
риваться и вслушиваться в каждое слово тех людей, которых мне случалось
встречать или на нашей лестнице, или на улице, когда я по вечеру, прик-
рыв свои лохмотья старой матушкиной кацавейкой, шла в лавочку с медными
деньгами купить на несколько грошей сахару, чаю или хлеба? Я поняла, и
уж не помню как, что в нашем углу - какое-то вечное, нестерпимое горе. Я
ломала голову, стараясь угадать, почему это так, и не знаю, кто мне по-
мог разгадать все это по-своему: я обвинила матушку, признала ее за зло-
дейку моего отца, и опять говорю: не понимаю, как такое чудовищное поня-
тие могло составиться в моем воображении. И насколько я привязалась к
отцу, настолько возненавидела мою бедную мать. До сих пор воспоминание
обо всем этом глубоко и горько терзает меня. Но вот другой случай, кото-
рый еще более, чем первый, способствовал моему странному сближению с от-
цом. Раз, в десятом часу вечера, матушка послала меня в лавочку за дрож-
жами, а батюшки не было дома. Возвращаясь, я упала на улице и пролила
всю чашку. Первая моя мысль была о том, как рассердится матушка. Между
тем я чувствовала ужасную боль в левой руке и не могла встать. Кругом
меня остановились прохожие; какая-то старушка начала меня поднимать, а
какой-то мальчик, пробежавший мимо, ударил меня ключом в голову. Наконец
меня поставили на ноги, я подобрала черепки разбитой чашки и пошла, ша-
таясь едва передвигая ноги. Вдруг я увидала батюшку. Он стоял в толпе
перед богатым домом, который был против нашего. Этот дом принадлежал ка-
ким-то знатным людям и был великолепно освещен; у крыльца съехалось мно-
жество карет, и звуки музыки долетали из окон на улицу. Я схватила ба-
тюшку за полу сюртука, показала ему разбитую чашку и, заплакав, начала
говорить, что боюсь идти к матушке. Я как-то была уверена, что он засту-
пится за меня. Но почему я была уверена, кто подсказал мне, кто научил
меня, что он меня любит более, чем матушка? Отчего к нему я подошла без
страха? Он взял меня за руку, начал утешать, потом сказал, что хочет мне
что-то показать, и приподнял меня на руках. Я ничего не могла видеть,
потому что он схватил меня за ушибленную руку и мне стало ужасно больно;
но я не закричала, боясь огорчить его. Он все спрашивал, вижу ли я
что-нибудь? Я всеми силами старалась отвечать в угоду ему и отвечала,
что вижу красные занавесы. Когда же он хотел перенести меня на другую
сторону улицы, ближе к дому, то, не знаю отчего, вдруг начала я плакать,
обнимать его и проситься скорее наверх, к матушке. Я помню, что мне тя-
желее были тогда ласки батюшки, и я не могла вынести того, что один из
тех, кого я так хотела любить, - ласкает и любит меня и что к другой я
не смела и боялась идти. Но матушка почти совсем не сердилась и отослала
меня спать. Я помню, что боль в руке, усиливаясь все более и более, наг-
нала на меня лихорадку. Однако ж я была как-то особенно счастлива тем,
что все так благополучно кончилось, и всю эту ночь мне снился соседний
дом с красными занавесами.
И вот когда я проснулась на другой день, первою мыслию, первою забо-
тою моею был дом с красными занавесами. Только что матушка вышла со дво-
ра, я вскарабкалась на окошко и начала смотреть на него. Уже давно этот
дом поразил мое детское любопытство. Особенно я любила смотреть на него
ввечеру, когда на улице зажигались огни и когда начинали блестеть ка-
ким-то кровавым, особенным блеском красные, как пурпур, гардины за
цельными стеклами ярко освещенного дома. К крыльцу почти всегда подъез-
жали богатые экипажи на прекрасных, гордых лошадях, и все завлекало мое
любопытство: и крик, и суматоха у подъезда, и разноцветные фонари карет,
и разряженные женщины, которые приезжали в них. Все это в моем детском
воображении принимало вид чего-то царственно-пышного и сказочно-волшеб-
ного. Теперь же, после встречи с отцом у богатого дома, дом сделался для
меня вдвое чудеснее и любопытнее. Теперь в моем пораженном воображении
начали рождаться какие-то чудные понятия и предположения. И я не удивля-
юсь, что среди таких странных людей, как отец и мать, я сама сделалась
таким странным, фантастическим ребенком. Меня как-то особенно поражал
контраст их характеров. Меня поражало, например, то, что матушка вечно
заботилась и хлопотала о нашем бедном хозяйстве, вечно попрекала отца,
что она одна за всех труженица, и я невольно задавала себе вопрос: поче-
му же батюшка совсем не помогает ей, почему же он как будто чужой живет
в нашем доме? Несколько матушкиных слов дало мне об этом понятие, и я с
каким-то удивлением узнала, что батюшка артист (это слово я удержала в
памяти), что батюшка человек с талантом; в моем воображении тотчас же
сложилось понятие, что артист какой-то особенный человек, непохожий на
других людей. Может быть, самое поведение отца навело меня на эту мысль;
может быть, я слышала что-нибудь, что теперь вышло из моей памяти; но
как-то странно понятен был для меня смысл слов отца, когда он сказал их
один раз при мне с каким-то особенным чувством. Эти слова были, что
"придет время, когда и он не будет в нищете, когда он сам будет барин и
богатый человек, и что, наконец, он воскреснет снова, когда умрет матуш-
ка". Помню, я сначала испугалась этих слов до крайности. Я не могла ос-
таваться в комнате, выбежала в наши холодные сени и там, облокотясь, на
окно и закрыв руками лицо, зарыдала. Но потом, когда я поминутно разду-
мывала об этом, когда я свыклась с этим ужасным желанием отца, - фанта-
зия вдруг пришла мне на помощь. Да я и сама не могла долго мучиться не-
известностью и должна была непременно остановиться на каком-нибудь пред-
положении. И вот, - не знаю, как началось это все сначала, - но под ко-
нец я остановилась на том, что, когда умрет матушка, батюшка оставит эту
скучную квартиру и уйдет куда-то вместе со мною. Но куда? - я до самого
последнего времени не могла себе ясно представить. Помню только, что
все, чем могла я украсить то место, куда мы пойдем с ним (а я непременно
решила, что мы пойдем вместе), все, что только могло создаться блестяще-
го, пышного и великолепного в моей фантазии, - все было приведено в
действие в этих мечтаниях. Мне казалось, что мы тотчас же станем богаты;
я не буду ходить на посылках в лавочку, что было очень тяжело для меня,
потому что меня всегда обижали дети соседнего дома, когда я выходила из
дому, и этого я ужасно боялась, особенно когда несла молоко или масло,
зная, что если пролью, то с меня строго взыщется; потом я порешила, меч-
тая, что батюшка тотчас сошьет себе хорошее платье, что мы поселимся в
блестящем доме, и вот теперь - этот богатый дом с красными занавесами и
встреча возле него с батюшкою, который хотел мне что-то показать в нем,
пришли на помощь моему воображению. И тотчас же сложилось в моих догад-
ках, что мы переселимся именно в этот дом и будем в нем жить в каком-то
вечном празднике и вечном блаженстве. С этих пор, по вечерам, я с напря-
женным любопытством смотрела из окна на этот волшебный для меня дом,
припоминала съезд, припоминала гостей, таких нарядных, каких я никогда
еще не видала; мне чудились эти звуки сладкой музыки, вылетавшие из
окон; я всматривалась в тени людей, мелькавшие на занавесах окон, и все
старалась угадать, что такое там делается, - и все казалось мне, что там
рай и всегдашний праздник. Я возненавидела наше бедное жилище, лохмотья,
в которых сама ходила, и когда однажды матушка закричала на меня и при-
казала сойти с окна, на которое я забралась по обыкновению, то мне тот-
час же пришло на ум, что она хочет, чтоб я не смотрела именно на этот
дом, чтоб я не думала об нем, что ей неприятно наше счастие, что она хо-
чет помешать ему и в этот раз... Целый вечер я внимательно и подозри-
тельно смотрела на матушку.
И как могла родиться во мне такая ожесточенность к такому вечно стра-
давшему существу, как матушка? Только теперь понимаю я ее страдальческую
жизнь и без боли в сердце не могу вспомнить об этой мученице. Даже и
тогда, в темную эпоху моего чудного детства, в эпоху такого неестествен-
ного развития моей первой жизни, часто сжималось мое сердце от боли и
жалости, - и тревоги, смущение и сомнение западали в мою душу. Уже и
тогда совесть восставала во мне, и часто, с мучением и страданием, я
чувствовала несправедливость свою к матушке. Но мы как-то чуждались друг
друга, и не помню, чтоб я хоть раз приласкалась к ней. Теперь часто са-
мые ничтожные воспоминания язвят и потрясают мою душу. Раз, помню (ко-
нечно, что я расскажу теперь, ничтожно мелочно, грубо, но именно такие
воспоминания как-то особенно терзают меня и мучительнее всего напечатле-
лись в моей памяти), - раз, в один вечер, когда отца не было дома, ма-
тушка стала посылать меня в лавочку купить ей чаю и сахару. Но она все
раздумывала и все не решалась и вслух считала медные деньги, - жалкую
сумму, которою могла располагать. Она считала, а думаю, с полчаса и все
не могла окончить расчетов. К тому же в иные минуты, вероятно от горя,
она впадала в какое-то бессмыслие. Как теперь помню, она все что-то при-
говаривала, считая, тихо, размеренно, как будто роняя слова ненарочно;
губы и щеки ее были бледны, руки всегда дрожали, и она всегда качала го-
ловою, когда рассуждала наедине.
- Нет, не нужно, - сказала она, поглядев на меня, - я лучше спать ля-
гу. А? хочешь ты спать, Неточка?
Я молчала; тут она приподняла мою голову и посмотрела на меня так ти-
хо, так ласково, лицо ее прояснело и озарилось такою материнскою улыб-
кой, что все сердце заныло во мне и крепко забилось. К тому же она меня
назвала Неточкой, что значило, что в эту минуту она особенно любит меня.
Это название она изобрела сама, любовно переделав мое имя, Анна, в
уменьшительное Неточка, и когда она называла меня так, то значило, что
ей хотелось приласкать меня. Я была тронута; мне хотелось обнять ее,
прижаться к ней и заплакать с нею вместе. Она, бедная, долго гладила ме-
ня потом по голове, - может быть, уже машинально и позабыв, что ласкает
меня, и все приговаривала: "Дитя мое, Аннета, Неточка!" Слезы рвались из
глаз моих, но я крепилась и удерживалась. Я как-то упорствовала, не вы-
казывая перед ней моего чувства, хотя сама мучилась. Да, это не могло
быть естественным ожесточением во мне. Она не могла так возбудить меня
против себя единственно только строгостью своею со мною. Нет! меня ис-
портила фантастическая, исключительная любовь моя к отцу. Иногда я про-
сыпалась по ночам, в углу, на своей коротенькой подстилке, под холодным
одеялом, и мне всегда становилось чего-то страшно. Впросонках я вспоми-
нала о том, как еще недавно, когда я была поменьше, спала вместе с ма-
тушкой и меньше боялась проснуться ночью: стоило только прижаться к ней,
зажмурить глаза и крепче обнять ее - и тотчас, бывало, заснешь. Я все
|
