 |
 |
Обломов
Автор "Иван Александрович Гончаров"
Размер 989695 Байт
Страница 15 из 112
|
 |
В горькие минуты он страдает от забот, перевертывается с боку на бок,
ляжет лицом вниз, иногда даже совсем потеряется; тогда он встанет с постели
на колена и начнет молиться жарко, усердно, умоляя небо отвратить
как-нибудь угрожающую бурю.
Потом, сдав попечение о своей участи небесам, делается покоен и
равнодушен ко всему на свете, а буря там как себе хочет.
Так пускал он в ход свои нравственные силы, так волновался часто по
целым дням, и только тогда разве очнется с глубоким вздохом от обаятельной
мечты или от мучительной заботы, когда день склонится к вечеру и солнце
огромным шаром станет великолепно опускаться за четырехэтажный дом.
Тогда он опять проводит его задумчивым взглядом и печальной улыбкой и
мирно опочиет от волнений.
Никто не знал и не видал этой внутренней жизни Ильи Ильича: все
думали, что Обломов так себе, только лежит да кушает на здоровье, и что
больше от него нечего ждать; что едва ли у него вяжутся и мысли в голове.
Так о нем и толковали везде, где его знали.
О способностях его, об его внутренней вулканической работе пылкой
головы, гуманного сердца знал подробно и мог свидетельствовать Штольц, но
Штольца почти никогда не было в Петербурге.
Один Захар, обращающийся всю жизнь около своего барина, знал еще
подробнее весь его внутренний быт; но он был убежден, что они с барином
дело делают и живут нормально, как должно, и что иначе жить не следует.
VII
Захару было за пятьдесят лет. Он был уже не прямой потомок тех русских
Калебов, рыцарей лакейской, без страха и упрека, исполненных преданности к
господам до самозабвения, которые отличались всеми добродетелями и не имели
никаких пороков.
Этот рыцарь был и со страхом и с упреком. Он принадлежал двум эпохам,
и обе положили на него печать свою. От одной перешла к нему по наследству
безграничная преданность к дому Обломовых, а от другой, позднейшей,
утонченность и развращение нравов.
Страстно преданный барину, он, однакож, редкий день в чем-нибудь не
солжет ему. Слуга старого времени удерживал бывало барина от
расточительности и невоздержания, а Захар сам любил выпить с приятелями на
барский счет; прежний слуга был целомудрен, как евнух, а этот все бегал к
куме подозрительного свойства. Тот крепче всякого сундука сбережет барские
деньги, а Захар норовит усчитать у барина при какой-нибудь издержке
гривенник и непременно присвоить себе лежащую на столе медную гривну или
пятак. Точно так же, если Илья Ильич забудет потребовать сдачи от Захара,
она уже к нему обратно никогда не поступит.
Важнее сумм он не крал, может быть потому, что потребности свои
измерял гривнами и гривенниками или боялся быть замеченным, но, во всяком
случае, не от избытка честности.
Старинный Калеб умрет скорее, как отлично выдрессированная охотничья
собака, над съестным, которое ему поручат, нежели тронет; а этот так и
выглядывает, как бы съесть и выпить и то, чего не поручают; тот заботился
только о том, чтоб барин кушал больше, и тосковал, когда он не кушает; а
этот тоскует, когда барин съедает дотла все, что ни положит на тарелку.
Сверх того, Захар и сплетник. В кухне, в лавочке, на сходках у ворот
он каждый день жалуется, что житья нет, что этакого дурного барина еще и не
слыхано: и капризен-то он, и скуп, и сердит, и что не угодишь ему ни в чем,
что, словом, лучше умереть, чем жить у него.
Это Захар делал не из злости и не из желания повредить барину, а так,
по привычке, доставшейся ему по наследству от деда его и отца - обругать
барина при всяком удобном случае.
Он иногда, от скуки, от недостатка материала для разговора или чтоб
внушить более интереса слушающей его публике, вдруг распускал про барина
какую-нибудь небывальщину.
- Мой-то повадился вон все к той вдове ходить, - хрипел он тихо, по
доверенности, - вчера писал записку к ней.
Или объявит, что барин его такой картежник и пьяница, какого свет не
производил; что все ночи напролет до утра бьется в карты и пьет горькую.
А ничего не бывало: Илья Ильич ко вдове не ходит, по ночам мирно
почивает, карт в руки не берет.
Захар неопрятен. Он бреется редко и хотя моет руки и лицо, но,
кажется, больше делает вид, что моет; да и никаким мылом не отмоешь. Когда
он бывает в бане, то руки у него из черных сделаются только часа на два
красными, а потом опять черными.
Он очень неловок: станет ли отворять ворота или двери, отворяет одну
половинку, другая затворяется; побежит к той, эта затворяется.
Сразу он никогда не подымает с пола платка или другой какой-нибудь
вещи, а нагнется всегда раза три, как будто ловит ее, и уж разве в
четвертый поднимет, и то еще иногда уронит опять.
Если он несет чрез комнату кучу посуды или других вещей, то с первого
же шага верхние вещи начинают дезертировать на пол. Сначала полетит одна;
он вдруг делает позднее и бесполезное движение, чтоб помешать ей упасть, и
уронит еще две. Он глядит, разиня рот от удивления, на падающие вещи, а не
на те, которые остаются на руках, и оттого держит поднос косо, а вещи
продолжают падать, - и так иногда он принесет на другой конец комнаты одну
рюмку или тарелку, а иногда с бранью и проклятиями бросит сам и последнее,
что осталось в руках.
Проходя по комнате, он заденет то ногой, то боком за стол, за стул, не
всегда попадает прямо в отворенную половину двери, а ударится плечом о
другую, и обругает при этом обе половинки, или хозяина дома, или плотника,
который их делал.
У Обломова в кабинете переломаны или перебиты почти все вещи, особенно
мелкие, требующие осторожного обращения с ними, - и вс° по милости Захара.
Он свою способность брать в руки вещь прилагает ко всем вещам одинаково, не
делая никакого различия в способе обращения с той или другой вещью.
Велят, например, снять со свечи или налить в стакан воды: он употребит
на это столько силы, сколько нужно, чтоб отворить ворота.
Не дай бог, когда Захар воспламенился усердием угодить барину и
вздумает все убрать, вычистить, установить, живо, разом привести в порядок!
Бедам и убыткам не бывало конца: едва ли неприятельский солдат, ворвавшись
в дом, нанесет столько вреда. Начиналась ломка, падение разных вещей, битье
посуды, опрокидыванье стульев; кончалось тем, что надо было его выгнать из
комнаты, или он сам уходил с бранью и проклятиями,
К счастью, он очень редко воспламенялся таким усердием.
Все это происходило, конечно, оттого, что он получил воспитание и
приобретал манеры не в тесноте и полумраке роскошных, прихотливо убранных
кабинетов и будуаров, где черт знает чего ни наставлено, а в деревне, на
покое, просторе и вольном воздухе.
Там он привык служить, не стесняя своих движений ничем, около
массивных вещей: обращался все больше с здоровыми и солидными
инструментами, как-то: с лопатой, ломом, железными дверными скобками и
такими стульями, которых с места не своротишь.
Иная вещь, подсвечник, лампа, транспарант, пресс-папье, стоит года
три, четыре на месте - ничего; чуть он возьмет ее, смотришь - сломалась.
- Ах, - скажет он иногда при этом Обломову с удивлением. -
Посмотрите-ка, сударь, какая диковина: взял только в руки вот эту штучку, а
она и развалилась!
Или вовсе ничего не скажет, а тайком поставит поскорей опять на свое
место и после уверит барина, что это он сам разбил; а иногда оправдывается,
как видели в начале рассказа, тем, что и вещь должна же иметь конец, хоть
будь она железная, что не век ей жить.
В первых двух случаях еще можно было спорить с ним, но когда он, в
крайности, вооружался последним аргументом, то уже всякое противоречие было
бесполезно, и он оставался правым без апелляции.
Захар начертал себе однажды навсегда определенный круг деятельности,
за который добровольно никогда не переступал.
Он утром ставил самовар, чистил сапоги и то платье, которое барин
спрашивал, но отнюдь не то, которое не спрашивал, хоть виси оно десять лет.
Потом он мел - не всякий день, однакож, - середину комнаты, не
добираясь до углов, и обтирал пыль только с того стола, на котором ничего
не стояло, чтоб не снимать вещей.
Затем он уже считал себя вправе дремать на лежанке или болтать с
Анисьей в кухне и с дворней у ворот, ни о чем не заботясь.
Если ему приказывали сделать что-нибудь сверх этого, он исполнял
приказание неохотно, после споров и убеждений в бесполезности приказания
или невозможности исполнить его.
Никакими средствами нельзя было заставить его внести новую постоянную
статью в круг начертанных им себе занятий.
Если ему велят вычистить, вымыть какую-нибудь вещь или отнести то,
принести это, он, по обыкновению с ворчаньем, исполнял приказание; но если
б кто захотел, чтоб он потом делал то же самое постоянно сам, то этого уже
достигнуть было невозможно.
На другой, на третий день и так далее нужно было бы приказывать то же
самое вновь, и вновь входить с ним в неприятные объяснения.
Несмотря на все это, то есть что Захар любил выпить, посплетничать,
брал у Обломова пятаки и гривны, ломал и бил разные вещи и ленился,
все-таки выходило, что он был глубоко преданный своему барину слуга.
Он бы не задумался сгореть или утонуть за него, не считая этого
подвигом, достойным удивления или каких-нибудь наград. Он смотрел на это,
как на естественное, иначе быть не могущее дело, или, лучше сказать, никак
не смотрел, а поступал так, без всяких умозрений.
Теорий у него на этот предмет не было никаких. Ему никогда не
приходило в голову подвергать анализу свои чувства и отношения к Илье
Ильичу; он не сам выдумал их; они перешли от отца, деда, братьев, дворни,
среди которой он родился и воспитался, и обратились в плоть и кровь.
Захар умер бы вместо барина, считая это своим неизбежным и природным
долгом, и даже не считая ничем, а просто бросился бы на смерть, точно так
же как собака, которая при встрече с зверем в лесу бросается на него, не
рассуждая, отчего должна броситься она, а не ее господин.
|
