 |
 |
Обломов
Автор "Иван Александрович Гончаров"
Размер 989695 Байт
Страница 28 из 112
|
 |
Досталось же и двум коровам и козе, пойманным на деле: славно вздули
бока!
Снится еще Илье Ильичу большая темная гостиная в родительском доме, с
ясеневыми старинными креслами, вечно покрытыми чехлами, с огромным,
неуклюжим и жестким диваном, обитым полинялым голубым барканом в пятнах, и
одним большим кожаным креслом.
Наступает длинный зимний вечер.
Мать сидит на диване, поджав ноги под себя, и лениво вяжет детский
чулок, зевая и почесывая по временам спицей голову.
Подле нее сидит Настасья Ивановна да Пелагея Игнатьевна и, уткнув носы
в работу, прилежно шьют что-нибудь к празднику для Илюши, или для отца его,
или для самих себя.
Отец, заложив руки назад, ходит по комнате взад и вперед, в
совершенном удовольствии, или присядет в кресло и, посидев немного, начнет
опять ходить, внимательно прислушиваясь к звуку собственных шагов. Потом
понюхает табаку, высморкается и опять понюхает.
В комнате тускло горит одна сальная свечка, и то это допускалось
только в зимние и осенние вечера. В летние месяцы все старались ложиться и
вставать без свечей, при дневном свете.
Это частью делалось по привычке, частью из экономии. На всякий
предмет, который производился не дома, а приобретался покупкою, обломовцы
были до крайности скупы.
Они с радушием заколют отличную индейку или дюжину цыплят к приезду
гостя, но лишней изюминки в кушанье не положат и побледнеют, как тот же
гость самовольно вздумает сам налить себе в рюмку вина.
Впрочем, такого разврата там почти не случалось: это сделает разве
сорванец какой-нибудь, погибший в общем мнении человек; такого гостя и во
двор не пустят.
Нет, не такие нравы были там: гость там прежде троекратного потчеванья
и не дотронется ни до чего. Он очень хорошо знает, что однократное
потчеванье чаще заключает в себе просьбу отказаться от предлагаемого блюда
или вина, нежели отведать его.
Не для всякого зажгут и две свечи: свечка покупалась в городе на
деньги и береглась, как все покупные вещи, под ключом самой хозяйки. Огарки
бережно считались и прятались.
Вообще там денег тратить не любили, и как ни необходима была вещь, но
деньги за нее выдавались всегда с великим соболезнованием, и то если
издержка была незначительна. Значительная же трата сопровождалась стонами,
воплями и бранью.
Обломовцы соглашались лучше терпеть всякого рода неудобства, даже
привыкали не считать их неудобствами, чем тратить деньги.
От этого и диван в гостиной давным-давно весь в пятнах, от этого и
кожаное кресло Ильи Иваныча только называется кожаным, а в самом-то деле
оно - не то мочальное, не то веревочное: кожи-то осталось только на спинке
один клочок, а остальная уж пять лет как развалилась в куски и слезла;
оттого же, может быть, и ворота все кривы и крыльцо шатается. Но заплатить
за что-нибудь, хоть самонужнейшее, вдруг двести, триста, пятьсот рублей
казалось им чуть не самоубийством.
Услыхав.. что один из окрестных молодых помещиков ездил в Москву и
заплатил там за дюжину рубашек триста рублей, двадцать пять рублей за
сапоги и сорок рублей за жилет к свадьбе, старик Обломов перекрестился и
сказал с выражением ужаса, скороговоркой, что "этакого молодца надо
посадить в острог".
Вообще они глухи были к политико-экономическим истинам о необходимости
быстрого и живого обращения капиталов, об усиленной производительности и
мене продуктов. Они в простоте души понимали и приводили в исполнение
единственное употребление капиталов - держать их в сундуке.
На креслах в гостиной, в разных положениях, сидят и сопят обитатели
или обычные посетители дома.
Между собеседниками по большей части царствует глубокое молчание: все
видятся ежедневно друг с другом; умственные сокровища взаимно исчерпаны и
изведаны, а новостей извне получается мало.
Тихо; только раздаются шаги тяжелых, домашней работы сапог Ильи
Ивановича, еще стенные часы в футляре глухо постукивают маятником да
порванная время от времени рукой или зубами нитка у Пелагеи Игнатьевны или
у Настасьи Ивановны нарушает глубокую тишину.
Так иногда пройдет полчаса, разве кто-нибудь зевнет вслух и
перекрестит рот, примолвив: "Господи помилуй!"
За ним зевает сосед, потом следующий, медленно, как будто по команде,
отворяет рот, и так далее, заразительная игра воздуха в легких обойдет
всех, причем иного прошибет слеза.
Или Илья Иванович пойдет к окну, взглянет туда в скажет с некоторым
удивлением: "Еще пять часов только, а уж как темно на дворе!"
- Да, - ответит кто-нибудь, - об эту пору всегда темно; длинные вечера
наступают.
А весной удивятся и обрадуются, что длинные дни наступают. А
спросите-ка, зачем им эти длинные дни, так они и сами не знают.
И опять замолчат.
А там кто-нибудь станет снимать со свечи и вдруг погасит - все
встрепенутся: "Нечаянный гость!" - скажет непременно кто-нибудь.
Иногда на этом завяжется разговор.
- Кто ж бы это гость? - скажет хозяйка. - Уж не Настасья ли Фаддеевна?
Ах, дай-то господи! Да нет; она ближе праздника не будет. То-то бы радости!
То-то бы обнялись да наплакались с ней вдвоем! И к заутрене и к обедне бы
вместе... Да куда мне за ней! Я даром что моложе, а не выстоять мне
столько!
- А когда, бишь, она уехала от нас? - спросил Илья Иванович. -
Кажется, после ильина дня?
- Что ты, Илья Иваныч! Всегда перепутаешь! Она и семика не дождалась,
- поправила жена.
- Она, кажется, в петровки здесь была, - возражает Илья Иванович.
- Ты всегда так! - с упреком скажет жена. - Споришь, только
срамишься...
- Ну, как же не была в петровки? Еще тогда все пироги с грибами пекли:
она любит...
- Так это Марья Онисимовна: она любит пироги с грибами - как это не
помнишь! Да и Марья Онисимовна не до ильина дня, а до Прохора и Никанора
гостила.
Они вели счет времени по праздникам, по временам года, по разным
семейным и домашним случаям, не ссылаясь никогда ни на месяцы, ни на числа.
Может быть, это происходило частью и оттого, что, кроме самого Обломова,
прочие все путали и названия месяцев и порядок чисел.
Замолчит побежденный Илья Иванович, и опять все общество погрузится в
дремоту. Илюша, завалившись за спину матери, тоже дремлет, а иногда и
совсем спит.
- Да, - скажет потом какой-нибудь из гостей с глубоким вздохом, - вот
муж-то Марьи Онисимовны, покойник Василий Фомич, какой был, бог с ним,
здоровый, а умер! И шестидесяти лет не прожил - жить бы этакому сто лет!
- Все умрем, кому когда - воля божья! - возражает Пелагея Игнатьевна
со вздохом. - Кто умирает, а вот у Хлоповых так не поспевают крестить:
говорят, Анна Андреевна опять родила - уж это шестой.
- Одна ли Анна Андреевна! - сказала хозяйка. - Вот как брата-то ее
женят и пойдут дети - столько ли еще будет хлопот! И меньшие подрастают,
тоже в женихи смотрят; там дочерей выдавай замуж, а где женихи здесь?
Нынче, вишь, ведь все хотят приданого, да все деньгами...
- Что вы такое говорите? - спросил Илья Иванович, подойдя к
беседовавшим.
- Да вот говорим, что...
И ему повторяют рассказ.
- Вот жизнь-то человеческая! - поучительно произнес Илья Иванович. -
Один умирает, другой родится, третий женится, а мы вот все стареемся: не то
что год на год, день на день не приходится! Зачем это так? То ли бы дело,
если б каждый день как вчера, вчера как завтра!.. Грустно, как подумаешь...
- Старый старится, а молодой растет! - сонным голосом кто-то сказал из
угла.
- Надо богу больше молиться да не думать ни о чем! - строго заметила
хозяйка.
- Правда, правда, - трусливо, скороговоркой отозвался Илья Иванович,
вздумавший было пофилософствовать, и пошел опять ходить взад и вперед.
Долго опять молчат; скрипят только продеваемые взад и вперед иглой
нитки. Иногда хозяйка нарушит молчание.
- Да, темно на дворе, - скажет она. - Вот, бог даст, как дождемся
святок, приедут погостить свои, ужо будет повеселее, и не видно, как будут
проходить вечера. Вот если б Маланья Петровна приехала, уж тут было бы
проказ-то! Чего она не затеет! И олово лить, и воск топить, и за ворота
бегать; девок у меня всех с пути собьет. Затеет игры разные... такая,
право!
- Да, светская дама! - заметил один из собеседников. - В третьем году
она и с гор выдумала кататься, вот как еще Лука Савич бровь расшиб...
Вдруг все встрепенулись, посмотрели на Луку Савича и разразились
хохотом.
- Как это ты, Лука Савич? Ну-ка, ну, расскажи! - говорит Илья Иванович
и помирает со смеху.
И все продолжают хохотать, и Илюша проснулся, и он хохочет.
- Ну, чего рассказывать! - говорит смущенный Лука Савич. - Это все вон
Алексей Наумыч выдумал: ничего и не было совсем.
|
