 |
 |
Обломов
Автор "Иван Александрович Гончаров"
Размер 989695 Байт
Страница 31 из 112
|
 |
Да, - заметит отец, - ученье-то не свой брат: хоть кого в бараний рог
свернет!
И нежные родители продолжали приискивать предлоги удерживать сына
дома. За предлогами, и кроме праздников, дело не ставало. Зимой казалось им
холодно, летом по жаре тоже не годится ехать, а иногда и дождь пойдет,
осенью слякоть мешает. Иногда Антипка что-то сомнителен покажется: пьян не
пьян, а как-то дико смотрит: беды бы не было, завязнет или оборвется
где-нибудь.
Обломовы старались, впрочем, придать как можно более законности этим
предлогам в своих собственных глазах и особенно в глазах Штольца, который
не щадил и в глаза и за глаза доннерветтеров за такое баловство.
Времена Простаковых и Скотининых миновались давно. Пословица ученье
свет, а неученых тьма бродила уже по селам и деревням вместе с книгами,
развозимыми букинистами.
Старики понимали выгоду просвещения, но только внешнюю его выгоду. Они
видели, что уж все начали выходить в люди, то есть приобретать чины, кресты
и деньги не иначе, как только путем ученья; что старым подьячим, заторелым
на службе дельцам, состарившимся в давнишних привычках, кавычках и крючках,
приходилось плохо.
Стали носиться зловещие слухи о необходимости не только знания
грамоты, но и других, до тех пор неслыханных в том быту наук. Между
титулярным советником и коллежским асессором разверзалась бездна, мостом
через которую служил какой-то диплом.
Старые служаки, чада привычки и питомцы взяток, стали исчезать.
Многих, которые не успели умереть, выгнали за неблагонадежность, других
отдали под суд; самые счастливые были те, которые, махнув рукой из новый
порядок вещей, убрались подобру да поздорову в благоприобретенные углы.
Обломовы смекали это и понимали выгоду образования, но только эту
очевидную выгоду. О внутренней потребности ученья они имели еще смутное и
отдаленное понятие, и оттого им хотелось уловить для своего Илюши пока
некоторые блестящие преимущества.
Они мечтали и о шитом мундире для него, воображали его советником в
палате, а мать даже и губернатором; но всего этого хотелось бы им
достигнуть как-нибудь подешевле, с разными хитростями, обойти тайком
разбросанные по пути просвещения и честей камни и преграды, не трудясь
перескакивать через них, то есть, например, учиться слегка, не до изнурения
души и тела, не до утраты благословенной, в детстве приобретенной полноты,
а так, чтоб только соблюсти предписанную форму и добыть как-нибудь
аттестат, в котором бы сказано было, что Илюша прошел все науки и
искусства.
Вся эта обломовская система воспитания встретила сильную оппозицию в
системе Штольца. Борьба была с обеих сторон упорная. Штольц прямо, открыто
и настойчиво поражал соперников, а они уклонялись от ударов вышесказанными
и другими хитростями.
Победа не решалась никак; может быть, немецкая настойчивость и
преодолела бы упрямство и закоснелость обломовцев, но немец встретил
затруднения на своей собственной стороне, и победе не суждено было решиться
ни на ту, ни на другую сторону. Дело в том, что сын Штольца баловал
Обломова, то подсказывая ему уроки, то делая за него переводы.
Илье Ильичу ясно видится и домашний быт его и житье у Штольца.
Он только что проснется у себя дома, как у постели его уже стоит
Захарка, впоследствии знаменитый камердинер его Захар Трофимыч.
Захар, как бывало нянька, натягивает ему чулки, надевает башмаки, а
Илюша, уже четырнадцатилетний мальчик, только и знает, что подставляет ему
лежа то ту, то другую ногу; а чуть что покажется ему не так, то он поддаст
Захарке ногой в нос.
Если недовольный Захарка вздумает пожаловаться, то получит еще от
старших колотушку.
Потом Захарка чешет голову, натягивает куртку, осторожно продевая руки
Ильи Ильича в рукава, чтоб не слишком беспокоить его, и напоминает Илье
Ильичу, что надо сделать то, другое: вставши поутру, умыться и т.п.
Захочет ли чего-нибудь Илья Ильич, ему стоит только мигнуть - уж
трое-четверо слуг кидаются исполнять его желание; уронит ли он что-нибудь,
достать ли ему нужно вещь, да не достанет, принести ли что, сбегать ли за
чем: ему иногда, как резвому мальчику, так и хочется броситься и переделать
все самому, а тут вдруг отец и мать да три тетки в пять голосов и закричат:
- Зачем? Куда? А Васька, а Ванька, а Захарка на что? Эй! Васька!
Ванька! Захарка! Чего вы смотрите, разини? Вот я вас!..
И не удастся никак Илье Ильичу сделать что-нибудь самому для себя.
После он нашел, что оно и покойнее гораздо, и сам выучился
покрикивать: "Эй, Васька! Ванька! подай то, дай другое! Не хочу того, хочу
этого! Сбегай, принеси!"
Подчас нежная заботливость родителей и надоедала ему.
Побежит ли он с лестницы или по двору, вдруг вслед ему раздается в
десять отчаянных голосов: "Ах, ах! Поддержите, остановите! Упадет,
расшибется... стой, стой!"
Задумает ли он выскочить зимой в сени или отворить форточку - опять
крики: "Ай, куда? Как можно? Не бегай, не ходи, не отворяй: убьешься,
простудишься..."
И Илюша с печалью оставался дома, лелеемый, как экзотический цветок в
теплице, и так же, как последний под стеклом, он рос медленно и вяло.
Ищущие проявления силы обращались внутрь и никли, увядая.
А иногда он проснется такой бодрый, свежий, веселый; он чувствует: в
нем играет что-то, кипит, точно поселился бесенок какой-нибудь, который так
и поддразнивает его то влезть на крышу, то сесть на савраску да поскакать в
луга, где сено косят, или посидеть на заборе верхом, или подразнить
деревенских собак; или вдруг захочется пуститься бегом по деревне, потом в
поле, по буеракам, в березняк, да в три скачка броситься на дно оврага, или
увязаться за мальчишками играть в снежки, попробовать свои силы.
Бесенок так и подмывает его: он крепится, крепится, наконец не
вытерпит и вдруг, без картуза, зимой, прыг с крыльца на двор, оттуда за
ворота, захватил в обе руки по кому снега и мчится к куче мальчишек.
Свежий ветер так и режет ему лицо, за уши щиплет мороз, в рот и горло
пахнуло холодом, а грудь охватило радостью - он мчится, откуда ноги
взялись, сам и визжит и хохочет.
Вот и мальчишки: он бац снегом - мимо: сноровки нет; только хотел
ты мне поверь! Вот, например, - продолжал он, указывая на Алексеева, -
и больно ему с непривычки, и весело, и хохочет он, и слезы у него на
глазах...
А в доме гвалт: Илюши нет! Крик, шум. На двор выскочил Захарка, за ним
Васька, Митька, Ванька - все бегут, растерянные, по двору.
За ними кинулись, хватая их за пятки, две собаки, которые, как
известно, не могут равнодушно видеть бегущего человека.
Люди с криками, с воплями, собаки с лаем мчатся по деревне.
Наконец набежали на мальчишек и начали чинить правосудие: кого за
волосы, кого за уши, иному подзатыльника; пригрозили и отцам их.
Потом уже овладели барчонком, окутали его в захваченный тулуп, потом в
отцовскую шубу, потом в два одеяла и торжественно принесли на руках домой.
Дома отчаялись уже видеть его, считая погибшим; но при виде его,
живого и невредимого, радость родителей была неописанна. Возблагодарили
господа бога, потом напоили его мятой, там бузиной, к вечеру еще малиной и
продержали дня три в постели, а ему бы одно могло быть полезно: опять
играть в снежки...
X
Только что храпенье Ильи Ильича достигло слуха Захара, как он прыгнул
осторожно, без шума, с лежанки, вышел на цыпочках в сени, запер барина на
замок и отправился к воротам.
- А, Захар Трофимыч: добро пожаловать! Давно вас не видно! -
заговорили на разные голоса кучер, лакеи, бабы и мальчишки у ворот.
- Что ваш-то? Со двора, что ли, ушел? - спросил дворник.
- Дрыхнет, - мрачно сказал Захар.
- Что так? - спросил кучер. - Рано бы, кажись, об эту пору...
нездоров, видно?
- Э, какое нездоров! Нарезался! - сказал Захар таким голосом, как
будто и сам убежден был в этом. - Поверите ли? Один выпил полторы бутылки
мадеры, два штофа квасу, да вон теперь и завалился.
- Эк! - с завистью сказал кучер.
- Что ж это он нынче так подгулял? - спросила одна из женщин.
- Нет, Татьяна Ивановна, - отвечал Захар, бросив на нее свой
односторонний взгляд, - не то что нынче: совсем никуда не годен стал - и
говорить-то тошно!
- Видно, как моя! - со вздохом заметила она.
- А что, Татьяна Ивановна, поедет она сегодня куда-нибудь? - спросил
кучер. - Мне бы вон тут недалечко сходить?
- Куда ее унесет! - отвечала Татьяна. - Сидит с своим ненаглядным, да
не налюбуются друг на друга.
- Он к вам частенько, - сказал дворник, - надоел по ночам, проклятый:
уж все выйдут, и все придут: он всегда последний, да еще ругается, зачем
парадное крыльцо заперто... Стану я для него тут караулить крыльцо-то!
- Какой дурак, братцы, - сказала Татьяна, - так этакого поискать!
Чего, чего не надарит ей! Она разрядится, точно пава, и ходит так важно; а
кабы кто посмотрел, какие юбки да какие чулки носит, так срам посмотреть!
Шеи по две недели не моет, а лицо мажет... Иной раз согрешишь, право,
подумаешь: "Ах ты, убогая! надела бы ты платок на голову да ушла бы в
монастырь, на богомолье..."
Все, кроме Захара, засмеялись.
- Ай да Татьяна Ивановна, мимо не попадет! - говорили одобрительно
голоса.
- Да право! - продолжала Татьяна. - Как это господа пускают с собой
|
