 |
 |
Обломов
Автор "Иван Александрович Гончаров"
Размер 989695 Байт
Страница 46 из 112
|
 |
развился уже подробный план, как она отучит Обломова спать после обеда, да
не только спать - она не позволит ему даже прилечь на диване днем: возьмет
с него слово.
Она мечтала, как "прикажет ему прочесть книги", которые оставил
Штольц, потом читать каждый день газеты и рассказывать ей новости, писать в
деревню письма, дописывать план устройства имения, приготовиться ехать за
границу - словом, он не задремлет у нее; она укажет ему цель, заставит
полюбить опять все, что он разлюбил, и Штольц не узнает его воротясь.
И все это чудо сделает она, такая робкая, молчаливая, которой до сих
пор никто не слушался, которая еще не начала жить! Она - виновница такого
превращения!
Уж оно началось: только лишь она запела, Обломов - не тот...
Он будет жить, действовать, благословлять жизнь и ее. Возвратить
человека к жизни - сколько славы доктору, когда он спасет безнадежного
больного! А спасти нравственно погибающий ум, душу?..
Она даже вздрагивала от гордого, радостного трепета; считала это
уроком, назначенным свыше. Она мысленно сделала его своим секретарем,
библиотекарем.
И вдруг все это должно кончиться! Она не знала, как поступить ей, и
оттого молчала, когда встречалась с Обломовым.
Обломов мучился тем, что он испугал, оскорбил ее, и ждал молниеносных
взглядов, холодной строгости и дрожал, завидя ее, сворачивал в сторону.
Между тем уж он переехал на дачу и дня три пускался все один по
кочкам, через болото, в лес или уходил в деревню и праздно сидел у
крестьянских ворот, глядя, как бегают ребятишки, телята, как утки полощутся
в пруде.
Около дачи было озеро, огромный парк: он боялся идти туда, чтоб не
встретить Ольгу одну.
"Дернуло меня брякнуть!" - думал он и даже не спрашивал себя, в самом
ли деле у него вырвалась истина или это только было мгновенным действием
музыки на нервы.
Чувство неловкости, стыда, или "срама", как он выражался, который он
наделал, мешало ему разобрать, что это за порыв был; и вообще, что такое
для него Ольга? Уж он не анализировал, что прибавилось у него к сердцу
лишнее, какой-то комок, которого прежде не было. В нем все чувства
свернулись в один ком - стыда.
Когда же минутно являлась она в его воображении, там возникал и тот
образ, тот идеал воплощенного покоя, счастья жизни: этот идеал точь-в-точь
был - Ольга! Оба образа сходились и сливались в один.
- Ах, что я наделал! - говорил он. - Все сгубил! Слава богу, что
Штольц уехал: она не успела сказать ему, а то бы хоть сквозь землю
провались! Любовь, слезы - к лицу ли это мне? И тетка Ольги не шлет, не
зовет к себе: верно, она сказала... Боже мой!..
Так думал он, забираясь подальше в парк, в боковую аллею.
Ольга затруднялась только тем, как она встретится с ним, как пройдет
это событие: молчанием ли, как будто ничего не было, или надо сказать ему
что-нибудь?
А что сказать? Сделать суровую мину, посмотреть на него гордо или даже
вовсе не посмотреть, а надменно и сухо заметить, что она "никак не ожидала
от него такого поступка: за кого он ее считает, что позволил себе такую
дерзость?.." Так Сонечка в мазурке отвечала какому-то корнету, хотя сама из
всех сил хлопотала, чтоб вскружить ему голову.
"Да что же тут дерзкого? - спросила она себя. - Ну, если он в самом
деле чувствует, почему же не сказать?.. Однако как же это, вдруг, едва
познакомился... Этого никто другой ни за что не сказал бы, увидя во второй,
в третий раз женщину; да никто и не почувствовал бы так скоро любви. Это
только Обломов мог..."
Но она вспомнила, что она слышала и читала, как любовь приходит иногда
внезапно.
"И у него был порыв, увлечение; теперь он глаз не кажет: ему стыдно;
стало быть, это не дерзость. А кто виноват? - подумала еще. - Андрей
Иваныч, конечно, потому что заставил ее петь".
Но Обломов сначала слушать не хотел - ей было досадно, и она...
старалась... Она сильно покраснела - да, всеми силами старалась расшевелить
его.
Штольц сказал про него, что он апатичен, что ничто его не занимает,
что все угасло в нем... Вот ей и захотелось посмотреть, все ли угасло, и
она пела, пела... как никогда...
"Боже мой! да ведь я виновата: я попрошу у него прощения... А в чем? -
спросила потом. - Что я скажу ему: мось° Обломов, я виновата, я
завлекала... Какой стыд! Это неправда! - сказала она, вспыхнув и топнув
ногой. - Кто смеет это подумать?.. Разве я знала, что выйдет? А если б
этого не было, если б не вырвалось у него... что тогда?.. - спросила она. -
Не знаю..." - думала.
У ней с того дня как-то странно на сердце... должно быть, ей очень
обидно... даже в жар кидает, на щеках рдеют два розовые пятнышка...
- Раздражение... маленькая лихорадка, - говорил доктор.
"Что наделал этот Обломов! О, ему надо дать урок, чтоб этого вперед не
было! Попрошу ma tante отказать ему от дома: он не должен забываться... Как
он смел!" - думала она, идя по парку; глаза ее горели...
Вдруг кто-то идет, слышит она.
"Идет кто-то..." - подумал Обломов.
И сошлись лицом к лицу.
- Ольга Сергеевна! - сказал он, трясясь, как осиновый лист.
- Илья Ильич! - отвечала она робко, и оба остановились.
- Здравствуйте, - сказал он.
- Здравствуйте, - говорила она.
- Вы куда идете? - спросил он.
- Так... - сказала она, не поднимая глаз.
- Я вам мешаю?
- О, ничуть... - отвечала она, взглянув на него быстро и с
любопытством.
- Можно мне с вами? - спросил он вдруг, кинув на нее пытливый взгляд.
Они молча шли по дорожке. Ни от линейки учителя, ни от бровей
директора никогда в жизни не стучало так сердце Обломова, как теперь. Он
хотел что-то сказать, пересиливал себя, но слова с языка не шли; только
сердце билось неимоверно, как перед бедой.
- Не получили ли вы письма от Андрея Иваныча? - спросила она.
- Получил, - отвечал Обломов.
- Что он пишет?
- Зовет в Париж.
- Что ж вы?
- Поеду.
- Когда?
- Ужо... нет, завтра... как соберусь.
- Отчего так скоро? - спросила она.
Он молчал.
- Вам дача не нравится, или... скажите, отчего вы хотите уехать?
"Дерзкий! он еще ехать хочет!" - подумала она.
- Мне отчего-то больно, неловко, жжет меня, - прошептал Обломов, не
глядя на нее.
Она молчала, сорвала ветку сирени и нюхала ее, закрыв лицо и нос.
- Понюхайте, как хорошо пахнет! - сказала она и закрыла нос и ему.
- А вот ландыши! Постойте, я нарву, - говорил он, нагибаясь к траве, -
те лучше пахнут: полями, рощей; природы больше. А сирень все около домов
растет, ветки так и лезут в окна, запах приторный. Вон еще роса на ландышах
не высохла.
Он поднес ей несколько ландышей.
- А резеду вы любите? - спросила она.
- Нет: сильно очень пахнет; ни резеды, ни роз не люблю. Да я вообще не
очень люблю цветов; в поле еще так, а в комнате - сколько возни с ними...
сор...
- А вы любите, чтоб в комнатах чисто было? - спросила она, лукаво
поглядывая на него. - Не терпите сору?
- Да; но у меня человек такой... - бормотал он. "О, злая!" - прибавил
про себя.
- Вы прямо в Париж поедете? - спросила она.
- Да; Штольц давно ждет меня.
- Отвезите письмо к нему; я напишу, - сказала она.
- Так дайте сегодня; я завтра в город перееду.
- Завтра? - спросила она. - Отчего так скоро? Вас как будто гонит
кто-нибудь.
- И так гонит.
- Кто же?
|
