 |
 |
Обломов
Автор "Иван Александрович Гончаров"
Размер 989695 Байт
Страница 47 из 112
|
 |
- Стыд... - прошептал он.
- Стыд! - повторила она машинально. "Вот теперь скажу ему: мсь°
Обломов, я никак не ожидала..."
- Да, Ольга Сергеевна, - наконец пересилил он себя, - вы, я думаю,
удивляетесь... сердитесь...
"Ну, пора... вот настоящая минута. - Сердце так и стучало у ней. - Не
могу, боже мой!"
Он старался заглянуть ей в лицо, узнать, что она; но она нюхала
ландыши и сирени и не знала сама, что она... что ей сказать, что сделать.
"Ах, Сонечка сейчас бы что-нибудь выдумала, а я такая глупая! ничего
не умею... мучительно!" - думала она.
- Я совсем забыла... - сказала она.
- Поверьте мне, это было невольно... я не мог удержаться... -
заговорил он, понемногу вооружаясь смелостью. - Если б гром загремел тогда,
камень упал бы надо мной, я бы все-таки сказал. Этого никакими силами
удержать было нельзя... Ради бога, не подумайте, чтоб я хотел... Я сам
через минуту бог знает что дал бы, чтоб воротить неосторожное слово...
Она шла, потупя голову и нюхая цветы.
- Забудьте же это, - продолжал он, - забудьте, тем более что это
неправда...
- Неправда? - вдруг повторила она, выпрямилась и выронила цветы.
Глаза ее вдруг раскрылись широко и блеснули изумлением.
- Как неправда? - повторила она еще.
- Да, ради бога, не сердитесь и забудьте. Уверяю вас, это только
минутное увлечение... от музыки.
- Только от музыки!..
Она изменилась в лице: пропали два розовые пятнышка, и глаза потускли.
"Вот ничего и нет! Вот он взял назад неосторожное слово, и сердиться
не нужно!.. Вот и хорошо... теперь покойно... Можно по-прежнему говорить,
шутить..." - думала она и сильно рванула мимоходом ветку с дерева, оторвала
губами один листок и потом тотчас же бросила и ветку и листок на дорожку.
- Вы не сердитесь? Забыли? - говорил Обломов, наклоняясь к ней.
- Да что такое? О чем вы просите? - с волнением, почти с досадой
отвечала она, отворачиваясь от него. - Я все забыла... я такая беспамятная!
Он замолчал и не знал, что делать. Он видел только внезапную досаду и
не видал причины.
"Боже мой! - думала она. - Вот все пришло в порядок; этой сцены как не
бывало, слава богу! Что ж... Ах, боже мой! Что ж это такое? Ах, Сонечка,
Сонечка! Какая ты счастливая!"
- Я домой пойду, - вдруг сказала она, ускоряя шаги и поворачивая в
другую аллею.
У ней в горле стояли слезы. Она боялась заплакать.
- Не туда, здесь ближе, - заметил Обломов. "Дурак, - сказал он сам
себе уныло, - нужно было объясняться! Теперь пуще разобидел. Не надо было
напоминать: оно бы так и прошло, само бы забылось. Теперь, нечего делать,
надо выпросить прощение".
"Мне, должно быть, оттого стало досадно, - думала она, - что я не
успела сказать ему: мсь° Обломов, я никак не ожидала, чтобы вы позволили...
Он предупредил меня... "Неправда"! Скажите пожалуйста, он еще лгал! Да как
он смел?"
- Точно ли вы забыли? - спросил он тихо.
- Забыла, все забыла! - скоро проговорила она, торопясь идти домой.
- Дайте руку, в знак, что вы не сердитесь..
Она, не глядя на него, подала ему концы пальцев и, едва он коснулся
их, тотчас же отдернула руку назад.
- Нет, не сердитесь! - сказал он со вздохом. - Как уверить мне вас,
что это было увлечение, что я не позволил бы себе забыться?.. Нет, конечно,
не стану больше слушать вашего пения...
- Никак не уверяйте: не надо мне ваших уверений... - с живостью
сказала она. - Я и сама не стану петь!
- Хорошо, я замолчу, - сказал он, - только, ради бога, не уходите так,
а то у меня на душе останется такой камень.
Она пошла тише и стала напряженно прислушиваться к его словам.
- Если правда, что вы заплакали бы, не услыхав, как я ахнул от вашего
пения, то теперь, если вы так уйдете, не улыбнетесь, не подадите руки
дружески, я... пожалейте, Ольга Сергеевна! Я буду нездоров, у меня колени
дрожат, я насилу стою...
- Отчего? - вдруг спросила она, взглянув на него.
- И сам не знаю, - сказал он, - стыд у меня прошел теперь: мне не
стыдно от моего слова... мне кажется, в нем...
Опять у него мурашки поползли по сердцу; опять что-то лишнее оказалось
там; опять ее ласковый и любопытный взгляд стал жечь его. Она так грациозно
оборотилась к нему, с таким беспокойством ждала ответа.
- Что в нем? - нетерпеливо спросила она.
- Нет, боюсь сказать: вы опять рассердитесь.
- Говорите! - сказала она повелительно.
Он молчал.
- Мне опять плакать хочется, глядя на вас... Видите, у меня нет
самолюбия, я не стыжусь сердца...
- Отчего же плакать? - спросила она, и на щеках появились два розовые
пятна.
- Мне все слышится ваш голос... я опять чувствую...
- Что? - сказала она, и слезы отхлынули от груди; она ждала
напряженно.
Они подошли к крыльцу.
- Чувствую... - торопился досказать Обломов и остановился.
Она медленно, как будто с трудом, всходила по ступеням.
- Ту же музыку... то же... волнение... то же... чув... простите,
простите - ей-богу, не могу сладить с собой...
- M-r Обломов... - строго начала она, потом вдруг лицо ее озарилось
лучом улыбки, - я не сержусь, прощаю, - прибавила она мягко, - только
вперед...
Она, не оборачиваясь, протянула ему назад руку; он схватил ее,
поцеловал в ладонь; она тихо сжала его губы и мгновенно порхнула в
стеклянную дверь, а он остался как вкопанный.
VII
Долго он глядел ей вслед большими глазами, с разинутым ртом, долго
поводил взглядом по кустам...
Прошли чужие, пролетела птица. Баба мимоходом спросила, не надо ли ему
ягод - столбняк продолжался.
Он опять пошел тихонько по той же аллее и до половины ее дошел тихо,
набрел на ландыши, которые уронила Ольга, на ветку сирени, которую она
сорвала и с досадой бросила.
"Отчего это она?" - стал он соображать, припоминать...
- Дурак, дурак! - вдруг вслух сказал он, хватая ландыши, ветку, и
почти бегом бросился по аллее. - Я прощенья просил, а она.. ах, ужель?..
Какая мысль!
Счастливый, сияющий, точно "с месяцем во лбу", по выражению няньки,
пришел он домой, сел в угол дивана и быстро начертил по пыли на столе
крупными буквами: "Ольга".
- Ах, какая пыль! - очнувшись от восторга, заметил он. - Захар! Захар!
- долго кричал он, потому что Захар сидел с кучерами у ворот, обращенных в
переулок.
- Поди ты! - грозным шепотом говорила Анисья, дергая его за рукав. -
Барин давно зовет тебя.
- Посмотри, Захар, что это такое? - сказал Илья Ильич, но мягко, с
добротой: он сердиться был не в состоянии теперь. - Ты и здесь хочешь такой
же беспорядок завести: пыль, паутину? Нет; извини, я не позволю! И так
Ольга Сергеевна мне проходу не дает: "Вы любите, говорит, сор".
- Да, им хорошо говорить: у них пятеро людей, - заметил Захар,
поворачиваясь к двери.
- Куда ты? Возьми да смети: здесь сесть нельзя, ни облокотиться...
Ведь это гадость, это... обломовщина!
Захар надулся и стороной посмотрел на барина.
"Вона! - подумал он, - еще выдумал какое-то жалкое слово! А знакомое!"
- Ну, мети же, что стоишь? - сказал Обломов.
- Чего мести? Я м°л сегодня! - упрямо отвечал Захар.
- А откуда ж пыль, если м°л? Смотри, вон, вон! Чтоб не было! Сейчас
смести!
- Я м°л, - твердил Захар, - не по десяти же раз мести! А пыль с улицы
набирается... здесь поле, дача; пыли много на улице.
|
