 |
 |
Обломов
Автор "Иван Александрович Гончаров"
Размер 989695 Байт
Страница 49 из 112
|
 |
Пришел человек от Марьи Михайловны, Ольгиной тетки, звать обедать.
- Иду, иду! - сказал Обломов.
Человек пошел.
- Постой! Вот тебе.
Он дал ему денег.
Ему весело, легко. В природе так ясно. Люди все добрые, все
наслаждаются; у всех счастье на лице. Только Захар мрачен, все стороной
смотрит на барина; зато Анисья усмехается так добродушно. "Собаку заведу, -
решил Обломов, - или кота... лучше кота: коты ласковы, мурлычут".
Он побежал к Ольге.
"Но, однакож... Ольга любит меня! - думал он дорогой. - Это молодое,
свежее создание! Ее воображению открыта теперь самая поэтическая сфера
жизни: ей должны сниться юноши с черными кудрями, стройные, высокие, с
задумчивой, затаенной силой, с отвагой на лице, с гордой улыбкой, с этой
искрой в глазах, которая тонет и трепещет во взгляде и так легко добирается
до сердца, с мягким и свежим голосом, который звучит как металлическая
струна. Наконец, любят и не юношей, не отвагу на лице, не ловкость в
мазурке, не скаканье на лошади... Положим, Ольга не дюжинная девушка, у
которой сердце можно пощекотать усами, тронуть слух звуком сабли; но ведь
тогда надо другое... силу ума, например, чтоб женщина смирялась и склоняла
голову перед этим умом, чтоб и свет кланялся ему... Или прославленный
артист... А я что такое? Обломов - больше ничего. Вот Штольц - другое дело:
Штольц - ум, сила, уменье управлять собой, другими, судьбой. Куда ни
придет, с кем ни сойдется - смотришь, уж овладел, играет, как будто на
инструменте.. А я?.. И с Захаром не управлюсь... и с собой тоже... я -
Обломов! Штольц! Боже... Ведь она его любит, - в ужасе подумал он, - сама
сказала: как друга - говорит она;да это ложь, может быть бессознательная...
Дружбы между мужчиной и женщиной не бывает..."
Он пошел тише, тише, тише, одолеваемый сомнениями.
"А что, если она кокетничает со мной?..Если только..."
Он остановился совсем, оцепенел на минуту.
"Что, если тут коварство, заговор... И с чего я взял, что она любит
меня? Она не сказала: это сатанинский шепот самолюбия! Андрей! Ужели?..
быть не может: она такая, такая... Вон она какая!" - Вдруг радостно сказал
он, завидя идущую ему навстречу Ольгу.
Ольга с веселой улыбкой протянула ему руку.
"Нет, она не такая, она не обманщика, - решил он, - обманщицы не
смотрят таким ласковым взглядом; у них нет такого искреннего смеха: они все
пищат... Но... она, однакож, не сказала, что любит! - вдруг опять подумал в
испуге: это он так себе растолковал... - А досада отчего же?.. Господи! в
какой я омут попал!"
- Что это у вас? - спросила она.
- Ветка.
- Какая ветка?
- Вы видите: сиреневая.
- Где вы взяли? Тут нет сирени. Где вы шли?
- Это вы давеча сорвали и бросили.
- Зачем же вы подняли?
- Так, мне нравится, что вы... с досадой бросили ее.
- Нравится досада - это новость! Отчего?
- Не скажу.
- Скажите, пожалуйста, я прошу...
- Ни за что, ни за какие блага!,
- Умоляю вас.
Он потряс отрицательно головой.
- А если я спою?
- Тогда... может быть...
- Так только музыка действует на вас? - сказала она с нахмуренной
бровью. - Так это правда?
- Да, музыка, передаваемая вами...
- Ну, я буду петь... Casta diva, Casta di... - зазвучала она воззвание
Нормы и остановилась..
- Ну, говорите теперь! - сказала она.
Он боролся несколько времени с собой.
- Нет, нет! - еще решительнее прежнего заключил он. - Ни за что...
никогда! Если это неправда, если мне так показалось?.. Никогда, никогда!
- Что это такое? Что-нибудь ужасное, - говорила она, устремив мысль на
этот вопрос, а пытливый взгляд на него.
Потом лицо ее наполнялось постепенно сознанием: в каждую черту
пробирался луч мысли, догадки, и вдруг все лицо озарилось сознанием...
Солнце так же иногда, выходя из-за облака, понемногу освещает один куст,
другой, кровлю и вдруг обольет светом целый пейзаж. Она уже знала мысль
Обломова.
- Нет, нет, у меня язык не поворотился... - твердил Обломов, - и не
спрашивайте.
- Я не спрашиваю вас, - отвечала она равнодушно.
- А как же? Сейчас вы...
- Пойдемте домой, - серьезно, не слушая его, сказала она, - ma tante
ждет.
Она пошла вперед, оставила его с теткой и прямо прошла в свою комнату.
VIII
Весь этот день был днем постепенного разочарования для Обломова. Он
провел его с теткой Ольги, женщиной очень умной, приличной, одетой всегда
прекрасно, всегда в новом шелковом платье, которое сидит на ней отлично,
всегда в таких изящных кружевных воротничках; чепец тоже со вкусом сделан,
и ленты прибраны кокетливо к ее почти пятидесятилетнему, но еще свежему
лицу. На цепочке висит золотой лорнет.
Позы, жесты ее исполнены достоинства; она очень ловко драпируется в
богатую шаль, так кстати обопрется локтем на шитую подушку, так
величественно раскинется на диване. Ее никогда не увидишь за работой:
нагибаться, шить, заниматься мелочью нейдет к ее лицу, важной фигуре. Она и
приказания слугам и служанкам отдавала небрежным тоном, коротко и сухо.
Она иногда читала, никогда не писала, но говорила хорошо, впрочем
больше по-французски. Однакож она тотчас заметила, что Обломов не совсем
свободно владеет французским языком, и со второго дня перешла на русскую
речь.
В разговоре она не мечтает и не умничает; у ней, кажется, проведена в
голове строгая черта, за которую ум не переходил никогда. По всему видно
было, что чувство, всякая симпатия, не исключая и любви, входят или входили
в ее жизнь наравне с прочими элементами, тогда как у других женщин сразу
увидишь, что любовь, если не на деле, то на словах, участвует во всех
вопросах жизни и что все остальное входит стороной, настолько, насколько
остается простора от любви..
У этой женщины впереди всего шло уменье жить, управлять собой, держать
в равновесии мысль с намерением, намерение с исполнением. Нельзя было
застать ее неприготовленную, врасплох, как бдительного врага, которого,
когда ни подкараульте, всегда встретите устремленный на вас, ожидающий
взгляд.
Стихия ее была свет, и оттого такт, осторожность шли у ней впереди
каждой мысли, каждого слова и движения.
Она ни перед кем никогда не открывает сокровенных движений сердца,
никому не поверяет душевных тайн; не увидишь около нее доброй приятельницы,
старушки, с которой бы она шепталась за чашкой кофе. Только с бароном фон
Лангвагеном часто остается она наедине; вечером он сидит иногда до
полуночи, но почти всегда при Ольге; и то они все больше молчат, но молчат
как-то значительно умно, как будто что-то знают такое, чего другие не
знают, но и только.
Они, по-видимому, любят быть вместе - вот единственное заключение,
какое можно вывести, глядя на них; обходится она с ним так же, как и с
другими: благосклонно, с добротой, но так же ровно и покойно.
Злые языки воспользовались было этим и стали намекать на какую-то
старинную дружбу, на поездку за границу вместе: но в отношениях ее к нему
не проглядывало ни тени какой-нибудь затаившейся особенной симпатии, а это
бы прорвалось наружу.
Между тем он был опекун небольшого имения Ольги, которое как-то попало
в залог при одном подряде, да там и село.
Барон вел процесс, то есть заставлял какого-то чиновника писать
бумаги, читал их сквозь лорнетку, подписывал и посылал того же чиновника с
ними в присутственные места, а сам связями своими в свете давал этому
процессу удовлетворительный ход. Он подавал надежду на скорое и счастливое
окончание. Это прекратило злые толки, и барона привыкли видеть в доме, как
родственника.
Ему было под пятьдесят лет, но он был очень свеж, только красил усы и
прихрамывал немного на одну ногу. Он был вежлив до утонченности, никогда не
курил при дамах, не клал ногу на другую и строго порицал молодых людей,
которые позволяют себе в обществе опрокидываться в кресле и поднимать
коленку и сапоги наравне с носом. Он и в комнате сидел в перчатках, снимая
их, только когда садился обедать.
Одет был в последнем вкусе и в петлице фрака носил много ленточек.
Ездил всегда в карете и чрезвычайно берег лошадей: садясь в экипаж, он
прежде обойдет кругом его, осмотрит сбрую, даже копыта лошадей, а иногда
вынет белый платок и потрет по плечу или хребту лошадей, чтоб посмотреть,
хорошо ли они вычищены.
|
