 |
 |
Обломов
Автор "Иван Александрович Гончаров"
Размер 989695 Байт
Страница 5 из 112
|
 |
Вот сегодня вместе после обеда и засядем.
- Ужели и после обеда? - спросил Обломов недоверчиво.
- А как ты думал? Еще хорошо, если пораньше отделаюсь да успею хоть в
Екатерингоф прокатиться... Да, я заехал спросить: не поедешь ли ты на
гулянье? Я бы заехал.
- Нездоровится что-то, не могу! - сморщившись, сказал Обломов. - Да и
дела много... нет, не могу!
- Жаль! - сказал Судьбинский. - А день хорош. Только сегодня и надеюсь
вздохнуть.
- Ну, что нового у вас? - спросил Обломов.
- Да много кое-чего: в письмах отменили писать "покорнейший слуга",
пишут "примите уверение"; формулярных списков по два экземпляра не велено
представлять. У нас прибавляют три стола и двух чиновников особых
поручений. Нашу комиссию закрыли... Много!
- Ну, а что наши бывшие товарищи?
- Ничего пока; Свинкин дело потерял!
- В самом деле? Что ж директор? - Спросил Обломов дрожащим голосом.
Ему, по старой памяти, страшно стало.
- Велел задержать награду, пока не отыщется. Дело важное: "о
взысканиях". Директор думает, - почти шепотом прибавил Судьбинский, - что
он потерял его... нарочно.
- Не может быть! - сказал Обломов.
- Нет, нет! Это напрасно, - с важностью и покровительством подтвердил
Судьбинский. - Свинкин - ветреная голова. Иногда чорт знает какие тебе
итоги выведет, перепутает все справки. Я измучился с ним; а только нет, он
не замечен ни в чем таком... Он не сделает, нет, нет! Завалялось дело
где-нибудь; после отыщется.
- Так вот как: вс° в трудах! - говорил Обломов, - работаешь.
- Ужас, ужас! Ну конечно, с таким человеком, как Фома Фомич, приятно
служить: без наград не оставляет; кто и ничего не делает, и тех не забудет.
Как вышел срок - за отличие, так и представляет; кому не вышел срок к чину,
к кресту, - деньги выхлопочет...
- Ты сколько получаешь?
- Да что: тысяча двести рублей жалованья, особо столовых семьсот
пятьдесят, квартирных шестьсот, пособия девятьсот, на разъезды пятьсот, да
награды рублей до тысячи.
- Фу! чорт возьми! - сказал, вскочив с постели, Обломов. - Голос, что
ли, у тебя хорош? Точно итальянский певец!
- Что еще это! Вон Пересветов прибавочные получает, а дела-то меньше
моего делает и не смыслит ничего. Ну конечно, он не имеет такой репутации.
Меня очень ценят, - скромно прибавил он, потупя глаза, - министр недавно
выразился про меня, что я "украшение министерства".
- Молодец! - сказал Обломов. - Вот только работать с восьми часов до
двенадцати, с двенадцати до пяти, да дома еще - ой, ой!
Он покачал головой.
- А что ж бы я стал делать, если б не служил? - спросил Судьбинский.
- Мало ли что! Читал бы, писал... - сказал Обломов.
- Я и теперь только и делаю, что читаю да пишу.
- Да это не то; ты бы печатал...
- Не всем же быть писателями. Вот и ты ведь не пишешь, - возразил
Судьбинский.
- Зато у меня имение на руках, - со вздохом сказал Обломов. - Я
соображаю новый план; разные улучшения ввожу. Мучаюсь, мучаюсь... А ты ведь
чужое делаешь, не свое.
- Что ж делать! Надо работать, коли деньги берешь. Летом отдохну: Фома
Фомич обещает выдумать командировку нарочно для меня... вот, тут получу
прогоны на пять лошадей, суточных рубля по три в сутки, а потом награду...
- Эк ломят! - с завистью говорил Обломов; потом вздохнул и задумался.
- Деньги нужны: осенью женюсь, - прибавил Судьбинский.
- Что ты! В самом деле? На ком? - с участием сказал Обломов.
- Не шутя, на Мурашиной. Помнишь, подле меня на даче жили? Ты пил чай
у меня и, кажется, видел ее.
- Нет, не помню! Хорошенькая? - спросил Обломов.
- Да, мила. Поедем, если хочешь, к ним обедать...
Обломов замялся.
- Да... хорошо, только...
- На той неделе, - сказал Судьбинский.
- Да, да, на той неделе, - обрадовался Обломов, - у меня еще платье не
готово. Что ж, хорошая партия?
- Да, отец действительный статский советник; десять тысяч дает,
квартира казенная. Он нам целую половину отвел, двенадцать комнат; мебель
казенная, отопление, освещение тоже: можно жить...
- Да, можно! Еще бы! Каков Судьбинский! - прибавил, не без зависти,
Обломов.
- На свадьбу, Илья Ильич, шафером приглашаю: смотри...
- Как же, непременно! - сказал Обломов. - Ну, а что Кузнецов,
Васильев, Махов?
- Кузнецов женат давно, Махов на мое место поступил, а Васильева
перевели в Польшу. Ивану Петровичу дали Владимира, Олешкин - его
превосходительство.
- Он добрый малый! - сказал Обломов.
- Добрый, добрый; он стоит.
- Очень добрый, характер мягкий, ровный, - говорил Обломов.
- Такой обязательный, - прибавил Судьбинский, - и нет этого, знаешь,
чтобы выслужиться, подгадить, подставить ногу, опередить... все делает, что
может.
- Прекрасный человек! Бывало напутаешь в бумаге, недоглядишь, не то
мнение или законы подведешь в записке, ничего: велит только другому
переделать. Отличный человек! - заключил Обломов.
- А вот наш Семен Семеныч так неисправим, - сказал Судьбинский, -
только мастер пыль в глаза пускать. Недавно что он сделал: из губерний
поступило представление о возведении при зданиях, принадлежащих нашему
ведомству, собачьих конур для сбережения казенного имущества от расхищения;
наш архитектор, человек дельный, знающий и честный, составил очень
умеренную смету; вдруг показалась ему велика, и давай наводить справки, что
может стоить постройка собачьей конуры? Нашел где-то тридцатью копейками
меньше - сейчас докладную записку...
Раздался еще звонок.
- Прощай, - сказал чиновник, - я заболтался, что-нибудь понадобится
там...
- Посиди еще, - удерживал Обломов. - Кстати, и посоветуюсь с тобой: у
меня два несчастья...
- Нет, нет, я лучше опять заеду на днях, - сказал он уходя.
"Увяз, любезный друг, по уши увяз, - думал Обломов, провожая его
глазами. - И слеп, и глух, и нем для всего остального в мире. А выйдет в
люди, будет со временем ворочать делами и чинов нахватает... У нас это
называется тоже карьерой! А как мало тут человека-то нужно: ума его, воли,
чувства - зачем это? Роскошь! И проживет свой век, и не пошевелится в нем
многое, многое... А между тем работает с двенадцати до пяти в канцелярии, с
восьми до двенадцати дома - несчастный!"
Он испытал чувство мирной радости, что он с девяти до трех, с восьми
до девяти может пробыть у себя на диване, и гордился, что не надо идти с
докладом, писать бумаг, что есть простор его чувствам, воображению.
Обломов философствовал и не заметил, что у постели его стоял очень
худощавый, черненький господин, заросший весь бакенбардами, усами и
эспаньолкой. Он был одет с умышленной небрежностью.
- Здравствуйте, Илья Ильич.
- Здравствуйте, Пенкин; не подходите, не подходите: вы с холода! -
говорил Обломов.
- Ах вы, чудак! - сказал тот. - Все такой же неисправимый, беззаботный
ленивец!
- Да, беззаботный! - сказал Обломов. - Вот я вам сейчас покажу письмо
от старосты: ломаешь, ломаешь голову, а вы говорите: беззаботный! Откуда
вы?
- Из книжной лавки: ходил узнать, не вышли ли журналы. Читали мою
статью?
- Нет.
- Я вам пришлю, прочтите.
- О чем? - спросил сквозь сильную зевоту Обломов.
- О торговле, об эмансипации женщин, о прекрасных апрельских днях,
какие выпали нам на долю, и о вновь изобретенном составе против пожаров.
Как это вы не читаете? Ведь тут наша вседневная жизнь. А пуще всего я ратую
за реальное направление в литературе.
- Много у вас дела? - спросил Обломов.
|
