 |
 |
Обломов
Автор "Иван Александрович Гончаров"
Размер 989695 Байт
Страница 52 из 112
|
 |
- Я сказал, что вы хотите переехать на Выборгскую сторону, - заключил
Захар.
- Ступай! - повелительно крикнул Обломов.
Захар ушел и вздохнул на всю прихожую, а Обломов стал пить чай.
захватить еще снежку, как все лицо залепила ему целая глыба снегу: он упал;
Он отпил чай и из огромного запаса булок и кренделей съел только одну
булку, опасаясь опять нескромности Захара. Потом закурил сигару и сел к
столу, развернул какую-то книгу, прочел лист, хотел перевернуть - книга
оказалась неразрезанною.
Обломов разорвал листы пальцем: от этого по краям листа образовались
фестоны, а книга чужая, Штольца, у которого заведен такой строгий скучный
порядок, особенно насчет книг, что не приведи бог! Бумаги, карандаши, все
мелочи - как положит, так чтоб и лежали.
Надо бы взять костяной ножик, да его нет; можно, конечно, спросить и
столовый, но Обломов предпочел положить книгу на свое место и направиться к
дивану; только что он оперся рукой в шитую подушку, чтоб половчей
приладиться лечь, как Захар вошел в комнату.
- А ведь барышня-то просила вас прийти в этот... как его... ох!.. -
доложил он.
- Что ж ты не сказал давеча, два часа назад? - торопливо спросил
Обломов.
- Вон велели идти, не дали досказать... - возразил Захар.
- Ты губишь меня, Захар! - произнес Обломов патетически.
"Ну, никак опять за свое! - думал Захар, подставляя барину левую
бакенбарду и глядя в стену. - По-намеднишнему... ввернет словцо!"
- Куда прийти? - спросил Обломов.
- А вон в этот, как его? Да в сад, что ли...
- В парк? - спросил Обломов.
- В парк, точно так, "погулять, дескать, если угодно; я там буду"...
- Одеваться!
Обломов избегал весь парк, заглядывал в куртины, в беседки - нет
Ольги. Он пошел по той аллее, где было объяснение, и застал ее там, на
скамье, недалеко от того места, где она сорвала и бросила ветку.
- Я думала, что вы уж не придете, - сказала она ему ласково.
- Я давно ищу вас по всему парку, - отвечал он.
- Я знала, что вы будете искать, и нарочно села здесь, в этой аллее:
думала, что вы непременно пройдете по ней.
Он хотел было спросить: "Почему вы это думали?", но взглянул на нее и
не спросил.
У ней лицо было другое, не прежнее, когда они гуляли тут, а то, с
которым он оставил ее в последний раз и которое задало ему такую тревогу. И
ласка была какая-то сдержанная, все выражение лица такое сосредоточенное,
такое определенное; он видел, что в догадки, намеки и наивные вопросы
играть с ней нельзя, что этот ребяческий, веселый миг пережит.
Многое, что не досказано, к чему можно бы подойти с лукавым вопросом,
было между ними решено без слов, без объяснений, бог знает как, но
воротиться к тому уже нельзя.
- Что вас не видать давно? - спросила она.
Он молчал. Ему хотелось бы опять как-нибудь стороной дать ей понять,
что тайная прелесть отношений их исчезла, что его тяготит эта
сосредоточенность, которою она окружила себя, как облаком, будто ушла в
себя, и он не знает, как ему быть, как держать себя с ней.
Но он чувствовал, что малейший намек на это вызовет у ней взгляд
удивления, потом прибавит холодности в обращении, может быть и совсем
пропадет та искра участия, которую он так неосторожно погасил в самом
начале. Надо ее раздуть опять, тихо и осторожно, но как - он решительно не
знал.
Он смутно понимал, что она выросла и чуть ли не выше его, что отныне
нет возврата к детской доверчивости, что перед ними Рубикон и утраченное
счастье уже на другом берегу: надо перешагнуть.
А как? Ну, если он шагает один?
Она понимала яснее его, что в нем происходит, и потому перевес был на
ее стороне. Она открыто глядела в его душу, видела, как рождалось чувство
на дне его души, как играло и выходило наружу; видела, что с ним женская
хитрость, лукавство, кокетство - орудия Сонечки - были бы лишние, потому
что не предстояло борьбы.
Она даже видела и то, что, несмотря на ее молодость, ей принадлежит
первая и главная роль в этой симпатии, что от него можно было ожидать
только глубокого впечатления, страстно-ленивой покорности, вечной гармонии
с каждым биением ее пульса, но никакого движения воли, никакой активной
мысли.
Она мигом взвесила свою власть над ним, и ей нравилась эта роль
путеводной звезды, луча света, который она разольет над стоячим озером и
отразится в нем. Она разнообразно торжествовала свое первенство в этом
поединке.
В этой комедии или трагедии, смотря по обстоятельствам, оба
действующие лица являются почти всегда с одинаковым характером: мучителя
или мучительницы и жертвы.
Ольга, как всякая женщина в первенствующей роли, то есть в роли
мучительницы, конечно, менее других и бессознательно, но не могла отказать
себе в удовольствии немного поиграть им по-кошачьи; иногда у ней вырвется,
как молния, как нежданный каприз, проблеск чувства, а потом, вдруг, опять
она сосредоточится, уйдет в себя; но больше и чаще всего она толкала его
вперед, дальше, зная, что он сам не сделает ни шагу и останется неподвижен
там, где она оставит его.
- Вы заняты были? - спросила она, вышивая какой-то лоскуток канвы.
"Сказал бы занят, да этот Захар!" - простонало у него в груди.
- Да, я читал кое-что, - небрежно отозвался он.
- Что ж, роман? - спросила она и подняла на него глаза, чтоб
посмотреть, с каким лицом он станет лгать.
- Нет, я романов почти не читаю, - отвечал он очень покойно, - я читал
"Историю открытий и изобретений".
"Слава богу, что я пробежал сегодня лист книги!" - подумал он.
- По-русски? - спросила она.
- Нет, по-английски.
- А вы читаете по-английски?
- С трудом, но читаю. - А вы не были ли где-нибудь в городе? - спросил
он больше затем, чтобы замять разговор о книгах.
- Нет, все дома. Я все здесь работаю, в этой аллее.
- Все здесь?
- Да, мне очень нравится эта аллея, я благодарна вам, что вы мне ее
указали: здесь никто почти не ходит....
- Я вам ее не указывал, - перебил он, - мы, помните? случайно оба
встретились в ней.
- Да, в самом деле.
Они замолчали.
- У вас ячмень совсем прошел? - спросила она, глядя ему прямо в правый
глаз.
Он покраснел.
- Прошел теперь, слава богу, - сказал он.
- Вы примачивайте простым вином, когда у вас зачешется глаз, -
продолжала она, - ячмень и не сядет. Это няня научила меня.
"Что это она все о ячменях?" - подумал Обломов.
- Да не ужинайте, - прибавила она серьезно.
"Захар!" - шевелилось у него в горле яростное воззвание к Захару.
- Стоит только поужинать хорошенько, - продолжала она, не поднимая
глаз с работы, - да полежать дня три, особенно на спине, непременно сядет
ячмень.
"Ду...р...р...ак!" - грянуло внутри Обломова обращение к Захару.
- Что это вы работаете? - спросил он, чтоб переменить разговор.
- Сонетку, - сказала она, развертывая свиток канвы и показав ему узор,
- барону. Хорошо?
- Да, очень хорошо, узор очень мил. Это ветка сирени?
- Кажется... да, - небрежно отвечала она. - Я выбрала наугад, какой
попался... - и, покраснев немного, проворно свернула канву.
"Однако это скучно, если это так продолжится, если из нее ничего
добыть нельзя, - думал он. - Другой - Штольц, например, - добыл бы, а я не
умею".
Он нахмурился и сонно смотрел вокруг. Она посмотрела на него, потом
положила работу в корзинку.
- Пойдемте до рощи, - сказала она, давая ему нести корзинку, сама
распустила зонтик, оправила платье и пошла.
- Отчего вы не веселы? - опросила она.
- Не знаю, Ольга Сергеевна. Да отчего мне веселиться? И как?
|
