 |
 |
Обломов
Автор "Иван Александрович Гончаров"
Размер 989695 Байт
Страница 53 из 112
|
 |
- Занимайтесь, будьте чаще с людьми.
- Заниматься! Заниматься можно, когда есть цель. Какая у меня цель?
Нет ее.
- Цель - жить.
- Когда не знаешь, для чего живешь, так живешь как-нибудь, день за
днем; радуешься, что день прошел, что ночь прошла, и во сне погрузишь
скучный вопрос о том, зачем жил этот день, зачем будешь жить завтра.
Она слушала молча, с строгим взглядом, в сдвинутых бровях таилась
суровость, в линии губ, как змей, ползала не то недоверчивость, не то
пренебрежение...
- Зачем жил! - повторила она. - Разве может быть чье-нибудь
существование ненужным?
- Может. Например, мое, - сказал он.
- Вы до сих пор не знаете, где цель вашей жизни? - спросила она
остановясь. - Я не верю: вы клевещете на себя; иначе бы вы не стоили
жизни...
- Я уж прошел то место, где она должна быть, и впереди больше ничего
нет.
Он вздохнул, а она улыбнулась.
- Ничего нет? - вопросительно повторила она, но живо, весело, со
смехом, как будто не веря ему и предвидя, что есть у него что-то впереди.
- Смейтесь, - продолжал он, - а это так!
Она тихо шла вперед, наклонив голову.
- Для чего, для кого я буду жить? - говорил он, едучи за ней. - Чего
искать, на что направить мысль, намерения? Цвет жизни опал, остались только
шипы.
Они шли тихо; она слушала рассеянно, мимоходом сорвала ветку сирени и,
не глядя на него, подала ему.
- Что это? - спросил он оторопев.
- Вы видите - ветка.
- Какая ветка? - говорил он, глядя на нее во все глаза.
- Сиреневая.
- Знаю... но что она значит?
- Цвет жизни и...
Он остановился, она тоже.
- И?.. - повторил он вопросительно.
- Мою досаду, - сказала она, глядя на него прямо, сосредоточенным
взглядом, и улыбка говорила, что она знает, что делает.
Облако непроницаемости слетело с нее. Взгляд ее был говорящ и понятен.
Она как будто нарочно открыла известную страницу книги и позволила прочесть
заветное место.
- Стало быть, я могу надеяться... - вдруг, радостно вспыхнув, сказал
он.
- Всего! Но...
Она замолчала.
Он вдруг воскрес. И она, в свою очередь, не узнала Обломова: туманное,
сонное лицо мгновенно преобразилось, глаза открылись; заиграли краски на
щеках; задвигались мысли; в глазах сверкнули желания и воля. Она тоже ясно
прочла в этой немой игре лица, что у Обломова мгновенно явилась цель жизни.
- Жизнь, жизнь опять отворяется мне, - говорил он как в бреду, - вот
она, в ваших глазах, в улыбке, в этой ветке, в Casta diva... все здесь...
Она покачала головой:
- Нет, не все... половина.
- Лучшая.
- Пожалуй, - сказала она.
- Где же другая? Что после этого еще?
- Ищите.
- Зачем?
- Чтоб не потерять первой, - досказала она, подала ему руку, и они
пошли домой.
Он то с восторгом, украдкой кидал взгляд на ее головку, на стан, на
кудри, то сжимал ветку.
- Это все мое! Мое! - задумчиво твердил он и не верил сам себе.
- Вы не переедете на Выборгскую сторону? - спросила она, когда он
уходил домой.
Он засмеялся и даже не назвал Захара дураком.
IX
С тех пор не было внезапных перемен в Ольге. Она была ровна, покойна с
теткой, в обществе, но жила и чувствовала жизнь только с Обломовым. Она уже
никого не спрашивала, что ей делать, как поступить, не ссылалась мысленно
на авторитет Сонечки.
По мере того как раскрывались перед ней фазисы жизни, то есть чувства,
она зорко наблюдала явления, чутко прислушивалась к голосу своего инстинкта
и слегка поверяла с немногими, бывшими у ней в запасе наблюдениями, и шла
осторожно, пытая ногой почву, на которую предстояло ступить.
Спрашивать ей было не у кого. У тетки? Но она скользит по подобным
вопросам так легко и ловко, что Ольге никогда не удалось свести ее отзывов
в какую-нибудь сентенцию и зарубить в памяти. Штольца нет. У Обломова? Но
это какая-та Галатея, с которой ей самой приходилось быть Пигмалионом.
Жизнь ее наполнилась так тихо, незаметно для всех, что она жила в
своей новой сфере, не возбуждая внимания, без видимых порывов и тревог. Она
делала то же, что прежде, для всех других, но делала все иначе.
Она ехала и во французский спектакль, но содержание пьесы получало
какую-то связь с ее жизнью; читала книгу, и в книге непременно были строки
с искрами ее ума, кое-где мелькал огонь ее чувств, записаны были сказанные
вчера слова, как будто автор подслушал, как теперь бьется у ней сердце.
В лесу те же деревья, но в шуме их явился особенный смысл: между ними
и ею водворилось живое согласие. Птицы не просто трещат и щебечут, а все
что-то говорят между собой; и все говорит вокруг, все отвечает ее
настроению; цветок распускается, и она слышит будто его дыхание.
В снах тоже появилась своя жизнь: они населились какими-то видениями,
образами, с которыми она иногда говорила вслух... они что-то ей
рассказывают, но так неясно, что она не поймет, силится говорить с ними,
спросить, и тоже говорит что-то непонятное. Только Катя скажет ей поутру,
что она бредила.
Она вспомнила предсказания Штольца: он часто говорил ей, что она не
начинала еще жить, и она иногда обижалась, зачем он считает ее за девочку,
тогда как ей двадцать лет. А теперь она поняла, что он был прав, что она
только что начала жить.
- Вот когда заиграют все силы в вашем организме, тогда заиграет жизнь
и вокруг вас, и вы увидите то, на что закрыты у вас глаза теперь, услышите,
чего не слыхать вам: заиграет музыка нерв, услышите шум сфер, будете
прислушиваться к росту травы. Погодите, не торопитесь, придет само! -
грозил он.
Оно пришло. "Это, должно быть, силы играют, организм проснулся..." -
говорила она его словами, чутко вслушиваясь в небывалый трепет, зорко и
робко вглядываясь в каждое новое проявление пробуждающейся новой силы.
Она не вдалась в мечтательность, не покорилась внезапному трепету
листьев, ночным видениям, таинственному шепоту, когда как будто кто-то
ночью наклонится над ее ухом и скажет что-то неясное и непонятное.
- Нервы! - повторит она иногда с улыбкой, сквозь слезы, едва
пересиливая страх и выдерживая борьбу неокрепших нерв с пробуждавшимися
силами. Она встанет с постели, выпьет стакан воды, откроет окно, помашет
себе в лицо платком и отрезвится от грезы наяву и во сне.
А Обломов, лишь проснется утром, первый образ в воображении - образ
Ольги, во весь рост, с веткой сирени в руках. Засыпал он с мыслью о ней,
шел гулять, читал - она тут, тут.
Он мысленно вел с ней нескончаемый разговор и днем и ночью. К "Истории
открытий и изобретений" он все примешивал какие-нибудь новые открытия в
наружности или в характере Ольги, изобретал случай нечаянно встретиться с
ней, послать книгу, сделать сюрприз.
Говоря с ней при свидании, он продолжал разговор дома, так что иногда
войдет Захар, а он чрезвычайно нежным и мягким тоном, каким мысленно
разговаривал с Ольгой, скажет ему: "Ты, лысый чорт, мне давеча опять
нечищеные сапоги подал: смотри, чтоб я с тобой не разделался..."
Но беззаботность отлетела от него с той минуты, как она в первый раз
пела ему. Он уже жил не прежней жизнью, когда ему все равно было, лежать ли
на спине и смотреть в стену, сидит ли у него Алексеев или он сам сидит у
Ивана Герасимовича, в те дни, когда он не ждал никого и ничего ни от дня,
ни от ночи.
Теперь и день и ночь, всякий час утра и вечера принимал свой образ и
был или исполнен радужного сияния, или бесцветен и сумрачен, смотря по
тому, наполнялся ли этот час присутствием Ольги или протекал без нее и,
следовательно, протекал вяло и скучно.
Все это отражалось в его существе: в голове у него была сеть
ежедневных, ежеминутных соображений, догадок, предвидений, мучений
неизвестности, и все от вопросов, увидит или не увидит он ее? Что она
скажет и сделает? Как посмотрит, какое даст ему поручение, о чем спросит,
будет довольна или нет? Все эти соображения сделались насущными вопросами
|
