 |
 |
Обломов
Автор "Иван Александрович Гончаров"
Размер 989695 Байт
Страница 54 из 112
|
 |
его жизни.
"Ах, если б испытывать только эту теплоту любви да не испытывать ее
тревог! - мечтал он. - Нет, жизнь трогает, куда ни уйди, так и жжет!
Сколько нового движения вдруг втеснилось в нее, занятий! Любовь -
претрудная школа жизни!"
Он уже прочел несколько книг: Ольга просила его рассказывать
содержание и с неимоверным терпением слушала его рассказ. Он написал
несколько писем в деревню, сменил старосту и вошел в сношения с одним из
соседей через посредство Штольца. Он бы даже поехал в деревню, если б
считал возможным уехать от Ольги.
Он не ужинал и вот уже две недели не знает, что значит прилечь днем.
В две-три недели они объездили все петербургские окрестности. Тетка с
Ольгой, барон и он являлись на загородных концертах, на больших праздниках.
Поговаривают съездить в Финляндию, на Иматру.
Что касается Обломова, он дальше парка никуда бы не тронулся, да Ольга
все придумывает, и лишь только он на приглашение куда-нибудь поехать
замнется ответом, наверное поездка предпринималась. И тогда не было конца
улыбкам Ольги. На пять верст кругом дачи не было пригорка, на который бы он
не влезал по нескольку раз.
Между тем симпатия их росла, развивалась и проявлялась по своим
непреложным законам. Ольга расцветала вместе с чувством. В глазах
прибавилось света, в движениях грации; грудь ее так пышно развилась, так
мерно волновалась.
- Ты похорошела на даче, Ольга, - говорила ей тетка. В улыбке барона
выражался тот же комплимент.
Ольга, краснея, клала голову на плечо тетки; та ласково трепала ее по
щеке.
- Ольга, Ольга! - осторожно, почти шепотом, кликал однажды Обломов
Ольгу внизу горы, где она назначила ему сойтись, чтобы идти гулять.
Нет ответа. Он посмотрел на часы.
- Ольга Сергеевна! - вслух прибавил потом. Молчание.
Ольга сидела на горе, слыхала зов и, сдерживая смех, молчала. Ей
хотелось заставить его взойти на гору.
- Ольга Сергеевна! - взывал он, пробравшись между кустами до половины
горы и заглядывая наверх. "В половине шестого назначила она", - говорил он
про себя.
Она не удержала смеха.
- Ольга, Ольга! Ах, да вы там! - сказал он и полез на гору.
- Ух! Охота же вам прятаться на горе! - Он сел подле нее. - Чтоб
помучить меня, вы и сами мучитесь.
- Откуда вы? Прямо из дома? - спросила она.
- Нет, я к вам зашел; там сказали, что вы ушли.
- Что вы сегодня делали? - спросила она.
- Сегодня...
- Бранились с Захаром? - досказала она.
Он засмеялся этому, как делу совершенно невозможному.
- Нет, я читал "Revue". Но, послушайте, Ольга...
Но он ничего не сказал, сел только подле нее и погрузился в созерцание
ее профиля, головы, движения руки взад и вперед, как она продевала иглу в
канву и вытаскивала назад. Он наводил на нее взгляд, как зажигательное
стекло, и не мог отвести.
Сам он не двигался, только взгляд поворачивался то вправо, то влево,
то вниз, смотря по тому, как двигалась рука. В нем была деятельная работа:
усиленное кровообращение, удвоенное биение пульса и кипение у сердца - все
это действовало так сильно, что он дышал медленно и тяжело, как дышат перед
казнью и в момент высочайшей неги духа.
Он был нем и не мог даже пошевелиться, только влажные от умиления
глаза неотразимо были устремлены на нее.
Она по временам кидала на него глубокий взгляд, читала немудреный
смысл, начертанный на его лице, и думала: "Боже мой! Как он любит! Как он
нежен, как нежен!" И любовалась, гордилась этим поверженным к ногам ее, ее
же силою, человеком!
Момент символических намеков, знаменательных улыбок, сиреневых веток
прошел невозвратно. Любовь делалась строже, взыскательнее, стала
превращаться в какую-то обязанность; явились взаимные права. Обе стороны
открывались более и более: недоразумения, сомнения исчезали или уступали
место более ясным и положительным вопросам.
Она все колола его легкими сарказмами за праздно убитые годы, изрекала
суровый приговор, казнила его апатию глубже, действительнее, нежели Штольц;
потом, по мере сближения с ним, от сарказмов над вялым и дряблым
существованием Обломова она перешла к деспотическому проявлению воли,
отважно напомнила ему цель жизни и обязанностей и строго требовала
движения, беспрестанно вызывала наружу его ум, то запутывая его в тонкий,
жизненный, знакомый ей вопрос, то сама шла к нему с вопросом о чем-нибудь
неясном, не доступном ей.
И он бился, ломал голову, изворачивался, чтобы не упасть тяжело в
глазах ее или чтоб помочь ей разъяснить какой-нибудь узел, не то так
геройски рассечь его.
Вся ее женская тактика была проникнута нежной симпатией; все его
стремления поспеть за движением ее ума дышали страстью.
Но чаще он изнемогал, ложился у ног ее, прикладывал руку к сердцу и
слушал, как оно бьется, не сводя с нее неподвижного, удивленного,
восхищенного взгляда.
"Как он любит меня!" - твердила она в эти минуты, любуясь им. Если же
иногда замечала она затаившиеся прежние черты в душе Обломова, - а она
глубоко умела смотреть в нее, - малейшую усталость, чуть заметную дремоту
жизни, на него лились упреки, к которым изредка примешивалась горечь
раскаяния, боязнь ошибки.
Иногда только соберется он зевнуть, откроет рот - его поражает ее
изумленный взгляд: он мгновенно сомкнет рот, так что зубы стукнут. Она
преследовала малейшую тень сонливости даже у него на лице. Она спрашивала
не только, что он делает, но и что будет делать.
Еще сильнее, нежели от упреков, просыпалась в нем бодрость, когда он
замечал, что от его усталости уставала и она, делалась небрежною, холодною.
Тогда в нем появлялась лихорадка жизни, сил, деятельности, и тень исчезала
опять, и симпатия била опять сильным и ясным ключом.
Но все эти заботы не выходили пока из магического круга любви;
деятельность его была отрицательная: он не спит, читает, иногда подумывает
писать и план, много ходит, много ездит. Дальнейшее же направление, самая
мысль жизни, дело - остается еще в намерениях.
- Какой еще жизни и деятельности хочет Андрей? - говорил Обломов,
тараща глаза после обеда, чтоб не заснуть. - Разве это не жизнь? Разве
любовь не служба? Попробовал бы он! Каждый день - верст по десяти пешком!
Вчера ночевал в городе, в дрянном трактире, одетый, только сапоги снял, и
Захара не было - все по милости ее поручений!
Всего мучительнее было для него, когда Ольга предложит ему специальный
вопрос и требует от него, как от какого-нибудь профессора, полного
удовлетворения; а это случалось с ней часто, вовсе не из педантизма, а
просто из желания знать, в чем дело. Она даже забывала часто свои цели
относительно Обломова, а увлекалась самым вопросом.
- Зачем нас не учат этому? - с задумчивой досадой говорила она, иногда
с жадностью, урывками, слушая разговор о чем-нибудь, что привыкли считать
ненужным женщине.
Однажды вдруг приступила к нему с вопросами о двойных звездах: он имел
неосторожность сослаться на Гершеля и был послан в город, должен был
прочесть книгу и рассказать ей, пока она не удовлетворилась.
В другой раз, опять по неосторожности, вырвалось у него в разговоре с
бароном слова два о школах живописи - опять ему работа на неделю: читать,
рассказывать; да потом еще поехали в Эрмитаж: и там еще он должен был делом
подтверждать ей прочитанное.
Если он скажет что-нибудь наобум, она сейчас увидит, да тут-то и
пристанет.
Потом он должен был с неделю ездить по магазинам, отыскивать гравюры с
лучших картин.
Бедный Обломов то повторял зады, то бросался в книжные лавки за новыми
увражами и иногда целую ночь не спал, рылся, читал, чтоб утром, будто
нечаянно, отвечать на вчерашний вопрос знанием, вынутым из архива памяти.
Она предлагала эти вопросы не с женскою рассеянностью, не по внушению
минутного каприза знать то или другое, а настойчиво, с нетерпением, и в
случае молчания Обломова казнила его продолжительным, испытующим взглядом.
Как он дрожал от этого взгляда!
- Что вы не скажете ничего, молчите? - спросила она. - Можно подумать,
что вам скучно.
- Ах! - произнес он, как будто приходя в себя от обморока. - Как я
люблю вас!
- В самом деле? А не спроси я, оно и не похоже, - сказала она.
- Да неужели вы не чувствуете, что во мне происходит? - начал он. -
Знаете, мне даже трудно говорить. Вот здесь... дайте руку... что-то мешает,
как будто лежит что-нибудь тяжелое, точно камень, как бывает в глубоком
горе, а между тем, странно, и в горе и в счастье в организме один и тот же
процесс: тяжело, почти больно дышать, хочется плакать! Если б я заплакал,
мне бы так же, как в горе, от слез стало бы легко...
Она поглядела на него молча, как будто поверяла слова его, сравнила с
тем, что у него написано на лице, и улыбнулась: поверка оказалась
удовлетворительною. На лице ее разлито было дыхание счастья, но мирного,
которое, казалось, ничем не возмутишь. Видно, что у ней не было тяжело на
сердце, а только хорошо, как в природе в это тихое утро.
- Что со мной? - в раздумье спросил будто себя Обломов.
|
